Изумрудные зубки

Он по-прежнему ходил в огромных рейтузах, завязанных узлом на поясе, тело его покрывали ссадины, замазанные зеленкой и йодом, борода, не имея ухода, начала расти неопрятными клочьями, а маленькое мутное зеркало, висевшее в сенях, когда он мимоходом в него заглядывал, отражало ставшие словно бы выцветшими, диковатые черные глаза.

Мыться ему предлагалось в тазике, за занавеской, поливая себя чуть теплой водой из ковшика, а зубы чистить зубным порошком и щеткой, явно бывшей до этого в долгом употреблении.

Спать Луиза ложилась рядом, но домогаться его пока не пыталась. Она разваливалась на спине, оставляя ему узкое пространство, с которого он поминутно соскальзывал, и громко храпела всю ночь с присвистами и всхлипами.

Стараясь тщательно собирать тряпкой грязь с половиц, Глеб начал мыть пол.

– Молодец! – похвалила его Луиза, потрепала тяжелой рукой по затылку и вышла из комнаты.

Глотая злые слезы, Афанасьев вымыл весь пол.

У двери, возле порога, лежала дохлая двухвостка. Глеб в ужасе от нее отпрянул, но потом взял себя в руки и обмыл половицы вокруг нее, стараясь не задеть мерзкую тварь.

– Это что?! – Дверь открылась, на пороге стояла Луиза и тыкала жирным пальцем в двухвостку.

– Насекомое, – промямлил Глеб. – Оно тут лежало. Я думал, может, нужно...

– Запомни, насекомые мне без надобности, если только они не в виде ювелирных украшений, – нравоучительно сказала Луиза. – Воду в ведре поменять, пол перемыть на пять раз!

Афанасьев вздохнул, взял ведро и потащился на улицу.

* * *– Заслужил!

Луиза плеснула в тарелку борща.

– Пол помыл, кастрюли надраил, половики вытряс! Лопай!

Глеб в два счета расправился с супом.

– Еще можно? – попросил он.

– Нельзя желудок тяжелой наваристой пищей перегружать. Пойдем, я тебя дрова научу рубить, печку топить, и нитки в клубок сматывать.

– Не хочу нитки, – попробовал слабо протестовать Глеб.

– А кто спрашивает, чего ты, миленький, хочешь?!

До вечера Афанасьев пластался с домашним хозяйством.

Полено, которое он пытался превратить в дрова, подскакивало и било его в лоб. Так продолжалось до тех пор, пока Луиза не встала сзади, не зажала его руками топор и точным ударом не расколола упрямый чурбан. В объятиях Моны Лизы было так тесно и душно, что Глеб приложил все усилия, чтобы второе полено расколоть самому. Потом у него пошло-поехало и вскоре рядом образовалась кучка вполне пригодных к растопке дров.

Печка никак не хотела топиться, занимавшийся огонек тлел, вспыхивал и тут же упрямо гас. Глеб пару раз обжегся, уронил тяжелую кочергу себе на ногу, а под конец выронил загоревшуюся лучину на пол и Луиза долго металась с одеялом, накрывая занявшееся на свежей половой краске пламя.

– Господи, да чему же вас в институтах учат? – ревела она белугой.