Значит, я умерла

В пять утра в пятницу меня разбудила эсэмэска от Бена Норткатта. «Мне кажется, мы расстались не на той ноте, – писал он. – Хочешь, выпьем сегодня кофе?»

Вообще-то мне хотелось знать, где он взял мой номер телефона, потому что сама я ему точно его не давала, но я так устала за прошедший день, что просто завалилась спать дальше.

В семь меня разбудила вторая эсэмэска, от Ти-Рекса: «Ты уволена».

Я сильно разозлилась, но совсем не удивилась. Каждый раз, думая о своей работе и о том, что особенно в ней ненавижу, я чувствовала, как у меня словно немеют кости. Эта эсэмэска подтвердила мои самые страшные догадки. Я вошла в другое приложение и проверила свой банковский счет – он страдал анемией. Вообще я получала зарплату один раз в две недели, но за Обри мне платили не позднее чем через двенадцать часов. Вот этих-то денег на моем счете и не было.

Я написала ответ: «Это что, шутка?» – хотя сама прекрасно знала, что нет.

Ответ от Ти-Рекса пришел в течение минуты. «Ты знаешь, что натворила».

Значит, все из-за Обри. Со всеми остальными клиентами все было в порядке.

«Ты должен мне деньги», – написала я.

Но ответа не получила.

У меня были два протеиновых батончика; жуя их, я обдумывала перспективы своего дальнейшего трудоустройства. Они не были радужными. Конечно, рынок труда для молодых и здоровых «рабочих пчел» никуда не делся, и я хоть сейчас могла найти на нем работу. Но я знала, что возненавижу ее так же быстро, как и прежнюю.

Я села в метро и поехала на Манхэттен, где сделала пересадку на станции «Гранд Сентрал» и откуда поезд № 6 повез меня на север, к Восточной Пятьдесят первой улице. Там, на Парк-авеню, огромным маяком из голубого стекла и проклепанной стали торчал еще один отель Трэкстонов – здание задумывалось как жутковато-стильное, а получилось похожим на аквариум в готическом духе. Два этажа в нем занимала штаб-квартира корпорации, остальное отдали под отель. Каро еще сто лет назад дала мне пропуск работника отеля, и я заходила сюда время от времени, иногда просто поздороваться с сестрой, но чаще – наведаться в кладовые для служащих, за едой. Конечно, после смерти Каро пропуск могли деактивировать, но этого не случилось, он работал. Лестница привела меня на третий этаж. До кладовой было уже рукой подать, когда я передумала и свернула на красную ковровую дорожку, ведущую к кабинету Каро.

Дверь была закрыта, но не заперта. Я толкнула ее и встала на пороге: идти дальше не было сил. Кабинет Каро был выдержан в тонах небесной лазури, и от этого казалось, будто он парит в вышине, хотя, по стандартам города Нью-Йорка, он еще даже от земли не оторвался. Мебель, разумеется, была гламурной.