Значит, я умерла

Но если я в чем-то и убедилась за последние дни, так это в том, что знала свою сестру вовсе не так хорошо, как мне казалось. Меня обмануло сияние совершенства, окружавшее ее на каждом шагу. Оно не просто затмило в моих глазах все недостатки сестры; нет, я вообще не замечала, что они у нее есть.

Я встала и распахнула дверь. Повеяло знакомым цветочным ароматом. Комната Каро оказалась настолько же дамской, насколько комната Тео – мужской: утопающая в подушках и подушечках кровать с бархатистым покрывалом, пара кресел, обитых бледно-розовым бархатом, деревянные шкафчики и столики, расписанные цветами. Странно, но эта спальня сразу напомнила мне комнату сестры в детстве. Приглядевшись, я поняла, что кресла те самые, купленные когда-то матерью на блошином рынке, только обтянутые заново дорогой материей. Комод, разрисованный вьюнками и розовыми цветочками, был тоже прямо из детства. Но почему-то знакомые вещи не успокаивали, а, наоборот, вселяли тревогу. Не исключено, что я далеко зашла в отрицании своего детства, поселившись вместо розовой девичьей спаленки в мрачной темно-зеленой конуре, которую сама называла застенком, но то, что Каро так любовно воссоздала комнату своего детства в этом богатом доме, показалось мне нездоровым.

Повсюду в комнате стояли фотографии в узорчатых рамках, на стенах висели таблички. Одна была от мэрии Нью-Йорка, другая – от «Гражданского общества Диотима». Последняя выглядела особенно впечатляюще: на черной лакированной поверхности серебряная гравировка с изображением разбитой колонны, возле которой замерла женщина. На столе под табличкой лежал ежедневник Каро. Я пролистала его, но ничего необычного не обнаружила.

Тедди стоял в дверях и круглыми, как блюдца, глазами осматривал комнату.

– Все как было, – прошептал он.

– А ты думал, в маминой комнате что-то поменялось? – спросила я.

Я обыскивала комнату сестры неловко, как начинающий квартирный вор. Никаких дневников, конечно, не обнаружилось. Впрочем, я и не ожидала: в жизни ничего не бывает так просто. Но обыскать громадную, точно пещера, гардеробную сестры, где та хранила впечатляющий запас бальных платьев, оказалось вовсе не так трудно, как представлялось сначала. Вскоре под полкой для туфель я нашла Библию. Она была полна разных клочков бумаги. Я вцепилась в них, как в выигрышные лотерейные билеты. У нас дома все важное всегда клали в Библию. Первый вкладыш представлял собой карточку из плотной белой бумаги с золотым обрезом. На нем элегантным курсивом было написано следующее:

Цитату из «Джейн Эйр» я узнала сразу, потому что сестра заставила меня прочитать эту книгу. Но от нижней строчки у меня буквально перехватило дыхание. Карточка была без подписи и без даты, но я сразу решила, что она от Тео.