Дорога особого значения

А из этого следовало, что ему нужно будет поговорить с начальником лагеря. Открыто, напрямую.

Но прежде Казаков хотел поговорить еще с одним человеком — Подковой. Подкова был вором в законе, ему подчинялись все заключенные-блатные, он знал все, что творится в лагере. Конечно же, Казаков не рассчитывал и не надеялся, что Подкова захочет делиться с ним какой-то информацией. Но, может, если Казаков поведет себя по-умному, выстроит разговор тонко и с разными подходцами — Подкова ненароком о чем-то и проговорится.

Не откладывая дела, Казаков встретился с Подковой. Тот обитал в том же бараке, что и остальные заключенные, но — в наглухо отгороженном углу с окошком и отдельным входом. Конечно, это был непорядок, но и Сальников, и Казаков смотрели на такое самоуправство сквозь пальцы. Если Подкову изгнать из его убежища в общий барак, блатные могли устроить бучу. Так что пускай там живет.

— Здравствуй, начальник! — вежливо поприветствовал Казакова Подкова. — Прошу, проходи в мое скромное жилище. Располагайся. Говори, с чем пожаловал. Чем смогу — помогу. В одной лодке барахтаемся…

Подкова был типичным вором в законе, вором старорежимной закалки и таких же старорежимных понятий. Он всегда был безукоризненно вежлив, не ругался, не изъяснялся жаргоном, ни на кого не повышал голоса. Конечно же, все это было напускным, бравадой, маской — и на самом деле Подкова был холодным, расчетливым, скрытным, жестоким и беспощадным человеком. Иначе как бы он мог держать в повиновении уголовников-заключенных, да и не только их, а, по сути, и всех остальных лагерных сидельцев? Да и в воры в законе он бы не выбился, будь у него какой-нибудь другой характер.

Подкова полулежал на кровати, укрытый сразу двумя одеялами. Над кроватью, на стене, была приколочена подкова — любимый амулет вора в законе. Из-за нее, собственно, он и получил свое прозвище.

— Вот, хвораю, — сказал Подкова. — Так что не взыщи, начальник, за мое нарушение режима. Исхворался — что поделать… Оно и понятно — зима, Сибирь… А я человек в годах. Да и жизнь у меня такая, что… — Он махнул рукой. — Итак, я тебя слушаю. Хотя я и без того догадываюсь, зачем ты пожаловал.

— Да, — сказал Казаков. — Затем и пожаловал. Пятеро убитых — дело серьезное.

— Ну, так а я-то тут при чем? — спокойно произнес Подкова. — Какое мне до того дело? Хвораю я, разве не видишь?

— Так ведь убили их твои орлы, — сказал Казаков.

— А у тебя что же, имеются доказательства, что это они? — Подкова зевнул. — Коль они у тебя есть, то и поступай по закону. От меня-то что тебе нужно?

— Доказательств у меня нет, — признался Казаков. — Но почерк…

— Почерк! — с иронией произнес Подкова. — Какой такой почерк? Что, удар ножом или пиковиной под ребро — это ты называешь почерком? Не смеши меня, начальник.