Шанс для злодейки

Тысячи незримых нитей тянутся от него ко мне, струны магической силы, связующие нашу магию воедино. Те самые «вены мира», которые я пыталась найти вовне.

Одновременно с этим — я дерево посреди вырубки. И в плоть мою — нашу, — врубается безжалостное лезвие топора. Одно из моих тел кренится, падает наискось и подминает кричащего человека. Под корой растекается мокрое, шевелится, как огромный муравей. Другие тянут его за уцелевшие отростки, топчут мои листья, ломают ветки.

Я размоченные опилки, которые толкут в чанах с водой каменными пестами, откидывают на сетку, трясут, укрывают тканью, разглаживают. А затем режут напополам, и ещё раз. Четыре части растаскивают в стороны.

Я тонкая бумага и чувствую каждое из сотен тысяч волокон. Меня хватают, прячут от света и я не вижу его до тех пор, пока очередные руки не извлекают меня наружу.

В отличие от прежних, у них тонкие пальцы, кожа не цепляется за меня заусенцами и обкусанными краями ногтей. На мне остаются пылинки тончайшего белого порошка, которыми эти руки присыпаны. Столешница покрыта лаком, я проскальзываю по ней, но меня прижимают раньше, чем я улечу на пол. Касания угольного карандаша царапают, пачкают, но никто не стряхивает эту грязь. Скрип, разговоры.

Совсем не похожи на тех, кто рубил меня и хватал. Воздух колеблется от голосов, больше напоминающих птиц, чем держателей топора. Они замотаны в ткани, пышные, как перевёрнутые чашечки цветов. Белые лица, белые руки. Камни и металлы на шеях, вынутые из глубины земных недр, куда почти не дотягиваются корни. Надо мной склоняются головы. Волокна цепляют пряди светлых волос.

И снова плен темноты. В тесноте кожаной папки меня раскачивает из стороны в сторону так долго, что кажется, будто ничего иного не было и не будет, но свет снова касается меня. Теперь он бледен, без присущего солнцу тепла. Разговоры, звенят кружки из жёлтого металла. Здесь долбят по камню. Шлифуют песком. Меня кладут рядом с другими, ещё не осквернёнными. От камня разит, воздух полон едкости. Камень опускается, и на чистом листе остаются полосы черноты. И на следующем. И на следующем. Но я не знаю, что ждёт их дальше, потому что папка закрывается надо мной. Опять несут, роняют, кладут. Надо мной что-то хлопает, давление становится больше.

А потом меня тащат наружу. Теперь их много. Тот, что держит, чуть ли не носом тычет в меня. Нос блестит. Под ним — пучки толстых волос и раскрытый в оскале рот, полный крупных зубов.

Этот красный зев — последнее, что я вижу отчётливо.

Всё поплыло перед внутренним зрением. Сознание смазалось и пол поехал из-под ног.

— Тихо-тихо-тихо, — голос мессира проступил сквозь туман, спасательный круг, за который я хватаюсь, чтобы не утонуть. — Всё хорошо.

Ощущение нормального тела вернулось.