Зло

— Что вы от меня хотите? — справившись с испугом, спросил Кретов.

— Ты нам все расскажешь, Витя. — Ельцов снова рванул Кретова на себя, поднес к его лицу горящую сигарету. — Ты не сомневайся, я на зоне многому научился, окурок о твою рожу погасить мне западло не будет.

— Вы тут потолкуйте, — Анохин встал, — а я пока ребятам о твоих делах, Кретов, расскажу. Они знаешь, что из тебя сделают? Мало не покажется.

— Знаю, не надо, — внезапно спокойно ответил Кретов. — Где говорить будем?

— На «даче». — Анохин взял его за плечо, встал.

Лицо Витьки исказила гримаса боли.

— Пусти, Игорь, я сам пойду.

Они вышли на запруженную машинами Пушкинскую. В Столешниковом колыхалась человеческая река. Но на «даче» было пусто и безлюдно. После бензиновой гари здесь пронзительно пахло зеленью. Сюда почему-то не долетал шум улицы. Казалось, что они уехали на старую окраину Москвы.

Сели у маленького столика.

— С чего начинать-то? — угрюмо спросил Кретов. — Может, за бутылкой кто сбегает? Мне насухо трудно говорить.

— На, — Анохин достал из кейса фляжку коньяка. — Пей.

Витька отвинтил пробку, отхлебнул.

Ельцов смотрел, как ходит его кадык, и ему нестерпимо хотелось вбить эту фляжку в гнилозубый рот Кретова. Витька, наконец, оторвался от бутылки, зажмурился, вытер рот рукавом.

— Ну, поехали. Что говорить-то?

— При чем здесь Болдырев?

— Ты помнишь, он майором был начальником УГРО в Балашихинском райотделе?

— Помню, — ответил Анохин.

— Ну а я тогда в Кучино подгорел. В магазине «Мерный лоскут». Помнишь Яшку?

— Спектора?

— Ну.

— Помню

— В общем, зачастил я к нему, ну, выпить, отрезик взять, денежки. В общем, переборщил я, Яшка, сучонок, меня обэхээсникам сдал. Те разозлились, что я на их делянке пастись начал, и заложили меня Болдыреву. Тот с меня подробное объяснение взял и сказал, что ходу ему пока не даст. Понял я тогда, что попал к нему в полную зависимость. И вдруг его в МВД забирают. А через год примерно меня вызывают в министерство. Я струхнул, думал, узнали там о моих делах с агентами.

— Кусочничал? — брезгливо спросил Анохин.

— Всякое было.

— Давай дальше.

И Кретов давал. Он допил коньяк и поэтому, а может, и выговориться, наконец, захотел, вылить из себя всю накопившуюся боль и грязь воспоминаний, потому что даже подлецы переживают все, как обычные люди, говорил много и подробно. Анохин еле успевал незаметно менять кассеты диктофона."

"Медленно опускались голубоватые прозрачные сумерки. Вышли на вечернюю прогулку наглые московские коты. Город, как огромный речной трамвай, осторожно вплывал в ночь.

Наконец Кретов бросил на землю недокуренную сигарету.

— Все, ребята, я сказал, что знал.

— Ну и молодец. — Ельцов встал.

— Только, если что, я от всего откажусь.

— Не выйдет, Витя.