Журавль в небе

И сразу отпустил, пошел к двери, у порога оглянулся и сердито сказал:

— Какая ты все-таки дурочка… Это даже настораживает. Ладно, пока. Через месяц приеду. А ты жди и думай над своим поведением. Жди меня, и я вернусь, только очень жди…

Он ушел, хлопнув дверью, а она осталась сидеть — растерянная, раздраженная, испуганная, удивленная, и еще в этом коктейле эмоций много чего было намешано, даже, кажется, глупая бабья гордость: не кого-нибудь, мол, наш миллионер выбрал, а меня! Она не хотела разбираться в этих эмоциях, они ей не нравились, все до одной. Подумаешь — выбрал! Она-то его не выбирала. Она не собирается замуж, что за глупости, у нее уже внучка есть! «А это чья малышка?» — «А это внучка невесты». Идиотизм. В конце концов он должен и сам понять: это — идиотизм. Ничего, одумается. Передумает.

А вдруг не одумается? Вдруг не передумает? Все эмоции, которые булькали внутри, смыло внезапным ужасом. Отказать ему — это значит тут же лишиться своей фирмы, своего любимого дела, всех перспектив и даже надежды найти приличную работу. Недаром же он ей сказал: «Не надо нам быть врагами…» Если враг — то все, он ее судьбу через колено переломит.

Стоп. Нельзя так думать. Стыдно так думать. Они столько лет были друзьями. Он столько ей помогал. Если уж совсем честно, без Юрия Семеновича она не добилась бы ничего. Или почти ничего. Она должна быть ему по гроб жизни благодарна, и… И что?

— Чтоб ты пропал, дорогой Юрий Семенович, — в сердцах сказала она вслух. — Чтоб в тебя какая-нибудь прокурорша влюбилась. Или начальница спецназа… Посмотрим, как ты от нее отбиваться будешь.

Эта мысль развеселила и успокоила ее: в самом деле, времени еще много, чем черт не шутит, все может случиться — даже прокурорша. А нет — так можно будет что-нибудь придумать потом. Наверное. Сейчас некогда. Сейчас Анна Женьку родила, Натка уже хочет бросить свой юридический, работы до ушей, и вообще жизнь продолжается.

Жизнь продолжалась, и была эта жизнь под завязку забита всякими заботами — как всегда, и заботы эти постепенно вытесняли из сознания мысли о Юрии Семеновиче и тревожное чувство, очень похожее на обреченность: ничего она не решает, он давно все решил сам, и нечего мечтать о влюбчивых прокуроршах. Одно успокаивало: когда Юрий Семенович звонил ей из далекого далека — а носило его весь месяц от Парижа аж до Дальнего Востока, — он ни словом не вспоминал их последний разговор, был весел, болтал о пустяках, хвастался какими-то новыми контрактами и издательством: «Все, уже начинаем работать, пиши роман, Тамарочка, я тебя первую издам». С интересом выспрашивал о ее работе, дочках и внучке. Советовался по по-воду подарков родне к Новому году. Все было очень мило, пристойно и спокойно.