Дни нашей жизни

Но все равно переспросил:

– Что-то случилось? – Он вдруг придержал рукой мой рюкзак, в который я как попало, комкая и не складывая, запихивал свои вещи. – Мики, я с тобой.

Я выпрямился и повернулся к нему.

– Ярик… Ты что, гомик?

У него дыхание сбилось, как бывает, когда хочется заплакать. В тот момент остатки совести кольнули меня, но я мысленно их растоптал. И добил его:

– Оставайся, тут для тебя подходящая компания. С Леной можешь пообщаться.

На самом деле, по моим подсчетам, он должен был уже расплакаться. Он вообще казался человеком, который очень легко плачет или опускает руки: самый щуплый в классе, с длинными, какими-то девчачьими ресницами.

Но тогда он даже взгляда не опустил. И, глядя мне в глаза, произнес:

– Она вообще того не стоит.

– Чего? Твоего общения?

– Того, что ты сейчас делаешь.

– А что я делаю? Просто домой хочу.

– Ты озлобляешься.

И тогда я вспомнил один момент, связанный с Яриком.

Вспомнил, как в первом классе после уроков все ребята часто задерживались на игровой площадке. В тот день мы учились прыгать с качелей на ходу: кто дальше. И Ярик, самый маленький в классе, тоже решил попробовать прыгнуть. А я сказал ему по-доброму, даже с заботой: «Ты сломаешься». Он засмеялся в ответ.

А теперь я, выросший в однополой семье, смотрю ему в глаза и говорю: «Ты гомик». Откуда это взялось?

Я по-быстрому впихнул оставшиеся вещи в рюкзак, накинул его на плечи и попытался отодвинуть Ярика с дороги. Он не сдвинулся.

– Уйди! – раздраженно сказал я.

– Уйду, – вдруг ответил он. – Только ты сначала послушай. Послушай, а потом я уйду.

Я вопросительно посмотрел на него, давая понять, что готов слушать.

– В жизни есть главное и неглавное, – торопясь и будто бы волнуясь, заговорил Ярик. – Главное – это родители, друзья, ты сам, в конце концов. А какие-то случайные люди, предатели – это не главное. Ты из-за нее озлобиться на всех готов, а она того стоит?

– Стоит! – сказал я. – Она – всего стоит!

– Верю, – вдруг тихо ответил Ярик. И, отступая в сторону, добавил: – Побей свою боксерскую грушу, когда будешь дома. Станет легче.

Да, он прав. Дело в боксерской груше. Здесь, в лагере, бить мне нечего, и я срываюсь.

– Я тебе серьезно говорю: не уезжай за мной, – повторил я.

– Я все равно поеду. Позвоню отцу и поеду.

Я не знал, что ему сказать. И вдруг почувствовал, как меня настигло какое-то отвращение, которое я пытался подавить в себе с тех пор, как поговорил с Леной. Отвращение к Лене, к родителям, к Ярику, ко всем этим… гомикам. Так я их тогда называл мысленно – гомики. И оно все равно захлестнуло меня, хотя я старался от него убежать.

Утопая в этом отвращении, я сказал ему главное:

– Я не люблю тебя.

И ушел.

Ни с кем не попрощался. Вышел за ворота и стал ждать родителей.