Живые и взрослые

Марина рассказывает, а Павел Васильевич слушает, чуть прикрыв глаза, и Марине кажется — может, он спит и ничего не слышит, но так, наверное, даже лучше, потому что, конечно, никому не надо об этом говорить, ведь это их тайна, зачем она все рассказывает, в самом деле? Марина и сама не понимает.

Наверное, просто хотелось рассказать кому-нибудь все — про Гошину маму, про Майка, про атаку зомби, про два серебряных пистолета в горстке серого пепла. Рассказать кому-нибудь, кто поймет, кто знает не из книг, что такое ромерос и тинги, кто может вспомнить, как хлюпает под ударом мертвая плоть и как высыхает на руках зеленоватая чужая слизь.

Марина рассказывает обо всем, но ни слова не говорит о дискете, о записках Гошиной мамы, о разрушении Границы. Когда она умолкает, Павел Васильевич тихо, будто сам себе, говорит:

— Значит, он все-таки достал Арда… жаль…

— Кто — он? — спрашивает Марина. — Орлок?

Павел Васильевич кивает.

— Но, может быть, это была просто… случайность? Несчастный случай?

— Нет, нет, — учитель едва заметно улыбается, — ты не поняла. Это была ловушка: любимый племянник, атака зомби, тинги, разобранная крыша… все было спланировано.

— То есть Майк… то есть мы… мы были приманкой?

— Но вы же этого не знали, — тихий, слабый голос, — что вы могли поделать?

Марина молчит потрясенно. Значит, Орлок расставил Арду Алурину ловушку… точь-в-точь как она тогда — Вадику и пятнашкам.

— Что же мне делать? — спрашивает она.

— Зачем ты меня спрашиваешь? — говорит Павел Васильевич. — Ведь если я скажу «не езди на Белое море», ты все равно не послушаешься?

Марина кивает и, спохватившись, что глаза учителя все еще закрыты, говорит:

— Нет, Павел Васильевич, не послушаюсь.

— Ну что мне тогда тебе сказать? Хочешь, я пожелаю тебе удачи? И еще скажу одну вещь, чтобы ты знала…

Голос совсем тихий, Марина нагибается к самой постели. От Павла Васильевича странно пахнет — каким-то медицинским, химическим запахом, непохожим на запах живого человека.

— Запомни, — продолжает Павел Васильевич, — командир отвечает за свой отряд, за свою команду.

— А у нас нет командира, — говорит Марина, — мы все вместе. Мы друзья, вот и все.

— Командир всегда есть, — отвечает учитель, — даже если он не знает о том, что он — командир. Тот, кто первый говорит: «Значит, поедем на Белое море», или «Бежим отсюда!», или «Ну что, пошли?». Вот он-то и командир, он и отвечает за всех.

Марина молчит. Луч солнца, пробившись меж больничных штор, делит комнату желтой полосой. Незнакомый запах, одинокое яблоко на тумбочке. Большая мужская рука неподвижно лежит на одеяле. Желтоватая кожа скомкана морщинами.

— Беда, Марина, беда… — говорит Павел Васильевич, — я-то надеялся, моим ученикам не придется воевать. Глупо потратить свою юность на войну.