Живой журнал

 — Я буквально выдавливаю из себя это последнее слово.

— До встречи, мальчик, — отвечает повеселевший Симбад, и вешает трубку.

А я иду в комнату, к сейфу, скрытому в шкафу. Набрав код (дату смерти отца), я открываю замок. Вытаскиваю из хранилища капсулу с надписью «СИМБАД Альфа» и откладываю её в сторону. Взглянул на выданный мне в Интерполе «глок 17» со специальными резиновыми накладками на рукоятке и рычажком предохранителя слева. Последнее — специальная доработка для стрелка-левши. Да, я левша, но об этом знают лишь в Интерполе, да ещё помнит Фадеев и моя мама… Давным-давно моя мама Света переучила меня на правшу, заставив взять в руки скрипку. Но наносить первый удар я предпочитаю с левой. И стреляю я тоже с левой: высокоточная стрельба не может осуществляться с произвольной руки, в отличие от стрельбы в составе тактико-штурмовых отрядов. Прежде чем закрыть сейф, задвигаю оружие подальше. Никогда его не любил, а при необходимости мог и руками убить человека.

Уходя от мыслей о Симбаде и об отце, режущих меня вдоль и поперёк, вытаскиваю из сейфа Белую королеву. Ставлю её на ладонь. Когда-то она принадлежала моему отцу. А папу, по его словам, научила играть в шахматы какая-то женщина. Отец часто вспоминал её, когда держал эту эмалевую королеву в руке. Я всегда знал, когда мой отец вспоминал эту женщину, потому что на лице отца возникало выражение удивительной нежности. «Та женщина», — только так называл незнакомку отец. Однажды, терзаемый ревностью за маму, я спросил у отца, кем приходилась ему «та женщина». Но, видимо, я вторгся на запретную для меня территорию, потому что отец моментально «закрылся» и сухо ответил: «Не важно». Поставив фигурку на доску, отец сделал рукой жест, приглашая меня продолжить игру. А потом отца не стало, и эта Белая королева перешла мне в наследство.

Гляжу на неё, и в тысячный раз пытаюсь представить себе облик отца. У отца была очень интересная манера, хорошо определявшая его характер. Дело в том, что при желании отец мог сделать свой взгляд абсолютно безмятежным и лишить своё лицо вообще любого выражения. Но если он хотел узнать правду или если ему что-то не нравилось в собеседнике, то отец в упор смотрел на своего визави. Продолжалось это всего одну-две секунды, но эффект был поистине сногсшибательным. Мне, например, когда он так однажды поглядел на меня, захотелось сначала залезть под стол, переждать там бурю, и только потом вылезти, и спросить, а в чём, собственно, дело? А ещё у моего отца был удивительное, тонкое, потрясающее чувство юмора. Он буквально читал в душах людей и мог охарактеризовать любого человека в двух словах. Мама любит повторять, что я — копия отца.