Жираф – гроза пингвинов

Моня был членом коллектива, который осуществляет экспериментальное лечение. Значит, он владел информацией про ящерицу, но уверял нас, что Аня получила дозу яда улитки. А Деревянкин, изучив анализы Славиной, сразу сообщил, что к чему. Возникает вопрос: почему Моисей Абрамович ошибся?

Деревянкин, блюдя цеховую солидарность, заговорил о том, что Конус и зубоскал могут вызвать похожие изменения в организме человека, трудно сразу понять, что к чему. Он явно выгораживал коллегу. Узок круг настоящих профессионалов, они все друг друга знают. Да, Деревянкин не живет в России. Но сейчас не прежние времена, когда советские ученые могли общаться с зарубежными коллегами только на международных конференциях, куда не всякого профессора из страны развитого социализма выпускали. Нынче-то с помощью интернета ты с любым легко поговоришь. Небось Юрий Петрович полагал, что Зильберкранц просто ошибся, но озвучивать свои мысли не стал. Блюдет цеховую солидарность. Я, кстати, решила, что наш приятель не такой уж эрудированный, раз не знал про опасную ящерицу. А еще мы с Максом прекрасно знали: Моисей всегда злится, если понимает, что накосячил. Профессор в этом случае делался раздражительным, даже злым. А когда мы с ним в последний раз общались, он именно так себя и вел. Вот Вульф и подумал: Моня ошибся, потом сообразил, что допустил оплошность, но признаться в этом не смог. Только информация о том, что Зильберкранц имел доступ к экспериментальному лекарству, меняет дело.

– Господи, – вырвалось у меня, – что Моисей Абрамович натворил? Может, его добровольный уход из жизни как-то связан с шоколадным замком, который купила Аня?

Константин Львович посмотрел на кресло, которое стояло в прихожей.

– Как вы думаете, можно на него сесть? Эксперты уже поработали?

– Пойдемте в кабинет Моисея, – предложил Макс, – специалисты больше не появятся, сомнений в самоубийстве нет.

Мы миновали длинный узкий коридор, на стенах которого висели полки с книгами, вошли в просторное помещение, где три стены занимали шкафы.

– Библиотека моей мечты! – воскликнул Энтин, рассматривая один стеллаж. – Редкие издания, конец девятнадцатого – начало двадцатого века. Вильгельм Максимилиан Вундт! Немецкий физиолог, психолог, основоположник структурной психологии, профессор философии. Сеченов, Бехтерев, Дондрес, Рибо, Гальтон, Лазурский, Штерн, Уотсон, Фрейд… Да тут собрания сочинений столпов психологии! И во всех томах торчат закладки!

Энтин подошел к другому шкафу.

– Здесь издания по химии, биологии, анатомии. Тоже все читаны. Зильберкранц являлся широко образованным человеком.

Константин Львович сел на старый кожаный диван.

– Разрешите сообщить об одной, на мой взгляд, странности?

– Конечно, – кивнул Макс.