Жестокий роман

Громадный орган раздирает нутро. Агония охватывает плоть, пожирает каждую клетку тела.

Рык прокатывается точно удар грома. Угрожающий. Утробный.

Или это фраза? Слово?

Я наблюдаю за тем, как нож опускается вниз.

Мир теряет краски.

Все цвета прочь. Абсолютно. Кроме красного.

Что-то холодное касается моей голой спины. Черта за чертой. По пояснице. По позвонкам. Практически не ощущаю боли.

Метка. Надпись. Тавро.

Железо вспарывает плоть. Вырезает знак. Четкий. Глубокий. Несмываемый. Высекает на коже позорный след. Клеймит.

— Ты моя рабыня, — хрипло выдает Марат, тяжелое дыхание опаляет затылок. — Каждый, кто посягнет, — сдохнет.

Это единственное, что он говорит по-русски.

Единственное, что я должна понять.

Окровавленный кинжал ложится на стол. Плашмя. Запах меди щекочет ноздри, забивается в глотку, вызывая спазмы в желудке.

Толчок. Еще толчок. Еще, еще. Внутрь. Вглубь.

Мужское семя обжигает внутренности. А я практически ничего не чувствую. Даже боль отступает перед захлестывающим разум ужасом.

Рабыня. О чем он? Бред полный. Это шутка? Нечто вроде БДСМ? Какое-то странное и непонятное развлечение? В мире давно не существует подобных…

Чужие голоса. Фоном.

Марат отстраняется. Поправляет мою одежду. Не совершает ни единого лишнего движения. Не допускает никакой нежности. Просто закономерная забота о вещи.

Я его… личная собственность. Лучше или хуже, чем долг?

Что-то стекает по спине. Вязкое. Горячее. Липнет. Жжет. Печет. Колет. Такое чувство, будто внутрь заливают расплавленный металл.

Темно-алые разводы на безупречном стекле.

Это моя кровь? Это правда?

Я закрываю глаза.

— Повезло тебе.

Марат набрасывает плащ на мои плечи. Отрывает от стола. Закутывает. Но последнюю фразу произносит не Марат. Кто тогда?

Я затравленно оглядываюсь по сторонам. Сознание играет со мной. Выключается на пару секунд и возвращается вновь.

Огромная комната пуста. Здесь нет ни Рустама, ни прочих мужчин. Только Марат и его отец. Ахметов-старший стоит прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки.

Да. Это именно он. Ублюдок, который это начал.

Не сомневаюсь ни единой секунды. Даже забываю, что запрещается разглядывать его настолько нагло. Жадно впиваюсь взглядом. Мужчина ухмыляется.

— Мой сын собственник, — говорит холодно. — Не привык делиться. Давно забытую традицию вспомнил, только бы ничего не отдать.

Какие у него глаза. Бездонные. Остекленевшие. Мертвые. Как у покойника.

Содрогаюсь изнутри. Льну к своему хозяину в безотчетном поиске тепла и защиты. Действую против всякой логики.

— Я сын своего отца, — мрачно чеканит Марат.

Ахметов усмехается, оскалив зубы.

— Пусть твоя рабыня носит печать с гордостью, — говорит он. — Моя гордилась. Всегда. Даже в день, когда я вырвал ее черное сердце из груди.