Правила обманутой жены

Тебе нужно все, что есть у меня, да? Ты и к Адель подкатывал. А теперь к Наде. Я знаю твой самый большой секрет, Мамик. Ты умеешь делать деньги. Ты нюхом их чуешь, как собака. А вот женщин ты никогда не умел выбирать. Поэтому бегаешь за чужими.

— Осторожнее на поворотах, Платон, — Мамикон встал. — Тебя заносит, как на сочинском серпантине.

— Ты и бизнесы так же покупаешь: по дешевке, когда у кого-то проблемы, — продолжил Платон, не обращая ни малейшего внимания на то, как побледнел Мамикон.

Как он сжал кулаки и отошел к окну, пытаясь справиться с гневом.

— Вкладываешься, якобы помогаешь человечку, а потом качаешь с него в три раза больше, чем нужно. И что примечательно: реально считаешь себя спасителем.

— А без меня ты бы смог галерею открыть? — поинтересовался Мамикон. — Если мне не изменяет память, ты с папой в больших терках. И семейное наследство тебе не досталось.

— Нет, не смог бы. Но я тебе ее уже раз десять отработал, если не больше. Надю ты не получишь. Заруби это себе на носу. Будешь путаться под ногами — сам отстирывай свои бабки.

— Ты слишком много о себе думаешь, мальчик. Давай-ка сбавим обороты, — Мамикон подошел к Платону и похлопал его по плечу. — Ладно, если у нас мужской разговор, то и я открою карты. Да, она мне нравится. Каюсь, не разглядел я ее. Привык к ярким птицам. Поэтому не заметил серую белку. Она мне напомнила одну женщину, — Мамикон сел в кресло, облокотился и закрыл лицо руками. — Ох, давно это было. А как вчера, слушай, — он отнял руки от лица и горько усмехнулся. — Представь: 90-е, самый конец или начало нулевых. Точно не помню. Мне лет восемнадцать было. Дурной совсем был. Но уже тогда хваткий. Уже на «Мерсе» рассекал. Меня отец в бизнес взял, когда мне пятнадцать было. Бабок полные карманы, деловой такой. Занесло меня по бизнесу в какой-то Мухосранк. А там нищета, разруха! — он схватился за голову. — Ты себе не представляешь. И СССР, как живой, и лихие 90-е в самом разгаре. Познакомился с девушкой. Вокруг кипеш, все чего-то урвать хотят. Девки одна другой голеее, на мужиков за бабки вешаются. А эта… учительница первая моя. В пединституте учится. В садике нянечкой подрабатывает. Дома мама больная, брат младший. Жрать нечего. Одета по-сиротски. А сама… — он замолчал.

Платон видел, что у него сбилось дыхание, а в кавказских, всегда влажных глазах явно заблестели слезы.

— Светлая такая. И не поймешь: то ли слишком хорошая, то ли на всю голову прибабахнутая. Ну я ее на свидание пригласил. В кабак повел. Там на весь их Зажопинск один приличный кабак был. Посидели, туда-сюда, ручки ей поцеловал, домой везу. Такие ж сразу не дают. А мне вот прям засвербило! Она и говорит: «Сладкого хочу. Пойдем ко мне чай пить. У меня такие вкусняшки есть!».