Брат моего жениха

Я… я решила, что…

– Привяжешь меня ребенком, – поговариваю и ловлю на себе полыхнувший лютой ненавистью взгляд.

– Я не собиралась тебя к себе привязывать, я будущего с тобой хотела!

– Так почему ушла, даже не попытавшись поговорить, черт возьми? Почему? Почему все эти годы молчала? Я ни в жизни не поверю, что ты не знала где, как или, в крайнем случае, через кого меня найти!

– А тебе оно надо было, а?! – сжимает ладони в кулаки Лана. – Разговоры мои тебе нужны были и тогда, и потом? А сейчас? Ты представляешь, что такое ребенок, Рысев?!

– Благодаря твоему молчанию – нет! – словесно бью в ответ.

– Я пыталась с тобой разговаривать! Пыталась планы строить, говорила тебе, что готова ехать, как чертова жена декабриста, хоть в Штаты, хоть на луну, Рысев! Но у тебя все два месяца был один ответ: слишком много неопределенностей, Лана!

Нет, она не кричит, но каждое слово попадает прямо в цель. Каждое. Абсолютно.

По ее раскрасневшимся щекам катятся слезы, а глаза прожигают. И кто бы знал, как в этот момент хочется наорать на нее за то, что скрыла, за то, что столько лет из жизни дочери я упустил. И в то же время прижать к себе и успокоить. Сказать, что все будет хорошо. Вот только будет ли хорошо? Обиды и недопонимания слишком далеко развели нас друг от друга.

– Твоя измена – логичное завершения тех отношений, какие у нас были, –заканчивает Илана, складывая руки на груди, ежась от налетевшего порыва ветра.

– Да не было ничего. Ни разу! Слышишь меня? Ни разу я тебе не изменил, – повторяю снова, но  все, как об стену горох. Каждое мое слово отскакивает и прилетает в меня же еще большими обвинениями."

"– Уже не важно. Было, не было. Вот так оно случилось, – усмехается девушка. – И я не думаю, что потом в твоей звездной спортивной жизни нашлось бы место вечно плачущему и требующему внимания ребенку! Даже если бы я нашла тебя и честно все сказала, признайся хоть самому себе: что бы ты сделал? Это не приехать раз в полгода поиграть и подарить зайца, Рысев! Ребенок – это не спать ночами, трястись над ней, как над осенним листиком, учить, играть, элементарно нести ответственность за кого то, кроме себя, а ты... Ты этого не умеешь делать, – договаривает уже шепотом Илана, и мы оба замолкаем. Упрямо бодаемся взглядами.

И понимаю, что надо что-то сказать. Что надо как-то обличить в слова все то, что кипит внутри. А это и злость, и ярость, что замешивается с нежностью, неверием и колоссальным удивлением от услышанного. И надо бы открыть рот и ответить хоть что-то на ее обвинение, но неожиданно наступает откат. Словно всю эту неделю, что Лана тут, я был как оголенный нерв. В этом дурацком доме все буквально искрило от напряжения. От молчания. От обид. Ненависти и чувств, которые, я уверен, у обоих еще остались друг к другу. И вот он, пик всего этого хаоса.