Жена для генерального

с виду полноценно. А каждую ночь, стоило только разъединиться, сердце рвалось в клочья.

Как в одной старой, распиаренной в соцсетях психологической практике – рассказе о болезненной ситуации... много, очень много раз. Молча, вслух, действиями – как угодно. До мозоли на сердце. До такого грубого шрама, сквозь который невозможно было ничего больше почувствовать.

Не знаю, как эта практика работала на самом деле. В нашей временной ссылке было не до психологов. Но каждую ночь в свете луны мы словно лечились друг о друга.

Марат крепко держал меня в объятиях, не позволяя сбежать. Зарывшись носом в волосы, глубоко дышал, будто по-другому воздух был невкусный. Гладил по спине кончиками пальцев, медленно, словно узнавал на ощупь. 

Некрасиво, по-бабски. Без интеллигентного прикладывания салфетки к уголкам глаз. Навзрыд, как Ниагара. 

Поутру в зеркало на опухшее лицо смотреть было страшно. Как с пасеки вернулась. Но солнце садилось, мы оставались вдвоем, и все начиналось заново.

Странная это была неделя. Без суеты и дел. Без тревоги и хлопот. Обычная жизнь словно встала на паузу.

Не нужно было кататься по цветочным магазинам или договариваться о новых поставках. Марат не висел на телефоне и не скрывался от нас за ноутбуком.

Я вспоминала, как это – готовить еду на себя и мужчину. А Марат вместо работы читал Саше сказки – по десять раз одну и ту же тонкую книжку, которую я прихватила из квартиры. Держал нашу малышку на руках во время еды, изображая стульчик для кормления. Установил во дворе качели. Добротные, деревянные, пролежавшие до этого неизвестно сколько времени на чердаке.

Я будто попала на репетицию семейной жизни. Без конфетно-букетного периода, без ресторанов, но зато уже с ребенком и коллекцией кризисов в прошлом. 

Ради такой семьи можно было отпустить все обиды и поблагодарить Марата за то его жестокое решение. Принять новую правду и учиться улыбаться заново. 

На удивление, это оказалось проще, чем год назад поверить в предательство. В постоянной тревоге выносить Сашу действительно было бы трудно. 

И лишь одна гадкая, назойливая мысль не давала мне покоя.

Весь этот год Марат сам устанавливал нам срок разлуки. Он знал, что происходит вокруг. Вел свою войну. Он находился на фронте, где был четкий враг, понятные правила и способы борьбы. А я блуждала в темноте. Не веря ни в какую победу, не зная о войне.

Карабкалась, как умела, и уже не надеясь на фантастическое семейное счастье. Выживала. Казалось, что неплохо. А на поверку... словно инвалид.

О таком сравнении и думать было тошно. Хрупкая штука под названием «доверие» так и норовила превратиться в мыльный пузырь, а потом лопнуть от первого же слишком уклончивого ответа или отведенного взгляда.