Империя желания

Другой рукой он сжимает мою рубашку, и тянет ее, разрывая ее с большей легкостью, чем следовало бы любому мужчине. Я не вижу разлетающихся пуговиц, но слышу их звук, когда они разбегаются по лестнице.

Моя грудь выпрыгивает наружу, и даже при том, что она прикрыта бюстгальтером, это длится недолго. Он стягивает его вниз, разрывая бретельки на моем плече, и я задыхаюсь, звук настолько возбуждающий, что я не понимаю, что он исходит от меня.

Он обнажает мою бледную груди с двумя твердыми розовыми сосками, которые болят и твердеют с каждой секундой.

И попадающий на них воздух тут ни при чем.

Он хватает их своими большими руками, этими сильными, покрытыми жилками руками, и сжимает кончики вместе с такой силой, что я хнычу.

— Он трогал эти сиськи? Он щупал их, Гвинет?

— Нет… он этого не сделал.

— Он пробовал? Ты позволила ему?

— Нет… — я не могу перестать хныкать и стонать одновременно, потому что он сжимает мои груди вместе, сжимает мои соски и делает их более напряженными и чувствительными, чем я когда-либо испытывала раньше.

Я чувствую поток удовольствия, вызывая возбуждение в моих трусиках, и знаю, что он тоже это почувствует. Он собирается выяснить, насколько сильно он влияет на меня, когда отпускает мое горло и расстегивает молнию на моей юбке, позволяя ей упасть к моим ногам.

Он дотрагивается до меня через ткань моих трусиков, впиваясь своими длинными пальцами в мою нуждающуюся сердцевину с неистовой собственнической силой, которая заставляет меня подниматься на цыпочки.

— Как насчет этого места?

Мне не хватает кислорода, я не могу говорить. Я даже думать не могу. Его сила слишком грубая и густая, оборачиваясь вокруг моего горла, которое все еще покалывает от его хватки.

— Скажи мне, малышка. Он трогал мою гребаную киску?

— Нет…

— Он не сделал это? — он сжимает мои соски, затем скользит пальцами по моим капающим складкам и дразнит мой вход, и, хотя это происходит только сквозь ткань, я приближаюсь к краю, к которому может меня подтолкнуть только Нейт.

Край, где ничто и никто другой не имеет значения. Край, где остаемся только я и он, без осуждения, ярлыков и чуши со стороны мира.

— Он не может этого коснуться, — выдыхаю я.

— И почему же?

— Потому что это твое.

Его челюсти сжимаются, и я могу сказать, насколько он возбужден сейчас, потому что его ноздри раздуваются, и собственничество омывает меня волнами. Вот почему я говорю такие вещи. Я знаю, что они заставляют его потерять контроль и превратиться в могущественного доминанта, способного разорвать мой мир на части."

"А потом он ругается, и я становлюсь влажнее от мысли, что он так меня хочет, что не может этого сдержать. Другие мужчины звучат грубо, когда они проклинают, он звучит горячее греха.

— Что мое? — его голос громче, глубже.