Хрупкое желание

Данило был таким холодным и сдержанным, за исключением той единственной ночи, и нежность, которую он проявил ко мне позже, была неожиданной.

Папа открыл дверцу, вышел и, как и Сэмюэль, сначала огляделся, прежде чем протянуть мне руку. Я сомневалась, что кто-то станет меня похищать. Я никогда этого не боялась. У Каморры не было причин для этого. Они получили то, что хотели, и я надеялась, что влияние Фины на ее мужа предотвратит подобное.

Я вложила свои дрожащие пальцы в папины, и он нежно сжал их, одарив меня одной из своих ободряющих улыбок.

С собственной улыбкой я выбралась с заднего сиденья. Сэмюэль быстро кивнул, прежде чем проскользнуть в церковь давая знак маленькому оркестру.

Я глубоко вздохнула и неуверенно кивнула отцу.

Как только мы вошли в церковь, моя кожа вспыхнула от жара, а пульс ускорился. Все стояли, их глаза направлены на меня. Сотни гостей, большинство из которых я едва знала, а некоторых даже не знала по имени. Теперь я жалела, что не сохранила фату. Это защитило бы меня от их пристального внимания и скрыло бы мои собственные нервы от зрителей.

Под аккомпанемент скрипок и пианино мы с папой медленно пошли по проходу, где нас ждал Данило. Скамьи были украшены в основном белым, но в отличие от моего букета, маленькие цветочные композиции состояли из темно-розовых роз, добавленные для приглушенного цветового акцента.

Данило выглядел лучше, чем в любой из моих свадебных фантазий. Он был высок и подтянут, его темный костюм подчеркивал его мускулистое телосложение и передавал силу и утонченность. На нем был серебристый галстук, подходящий к его холодной персоне. Карие глаза не отрывались от меня, но выражение лица было невозможно прочесть. Я не заметила ни малейшего намека на нервозность или возбуждение. Он был спокоен и сдержан, будто это был долг и ничто не могло заставить его пульс учащаться. Хотела бы я быть похожей на него, но даже сейчас я жаждала уз, движимых любовью и привязанностью, уз, которые были бы глубже, чем политическая тактика.

🐠 Данило 🐠Когда София заняла место своей сестры более шести лет назад, я считал ее утешительным призом. Она была ребенком. Я не мог видеть в ней ничего, кроме милого ребенка следовавшего за мной, как потерявшийся щенок. Она была запоздалой мыслью. Мои мысли крутились вокруг Серафины, вокруг того, что у меня отняли, что я потерял. Я не мог забыть этот удар по своей гордости, все еще сражаясь с почти неконтролируемой яростью, думая о Римо Фальконе, и с тех пор, как она сбежала с ним, Серафине тоже.

Я не хотел Серафину, не хотел девушку, которой она оказалась — возможно, девушка, которую я желал и жаждал обладать, никогда не существовала. Она была плодом моих фантазий, чем-то, что я истолковал, чтобы сделать мое обладание ею еще большим триумфом. Я был молод.