Дом, где тебя ждут

– Тем более кончай религиозную агитацию разводить.

Старший лейтенант был на ногах вторые сутки, и в голове у него неумолчно шумел прибой, как будто недалеко раскинулось бурное море.

Широко зевнув, он посмотрел, как Зырянов отшвырнул сумку на землю, и подумал, что хорошо бы завалиться спать прямо здесь, в прохладном подвале. Положить под голову ложе автомата, накрыться фуфайкой – и поминай как звали. Заснуть и увидеть во сне маму с банкой парного молока в руках. Борясь с усталостью, он насупил брови:

– Пошли, ефрейтор, нам еще предстоит обойти два соседних дома и перешерстить пустырь.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант.

Не дойдя нескольких шагов до выхода, Зырянов вернулся, достал из сумки письмо и сунул его в карман.

За всю войну Пахом получил только одно письмо – от соседки Анны. Было это под Мариуполем, когда живыми от их взвода осталось трое раненых: он, мальчишка-лейтенант с тонкой шеей и пушком над верхней губой, да пожилой солдат Кузякин. Неподалеку от траншеи горел подбитый немецкий танк. Порыв ветра уносил вверх жирный столб бензинового дыма. Спихнув с себя мертвое тело пулеметчика, Пахом тяжело привалился на бруствер, не веря, что бой переместился в сторону моря, и наступило временное затишье.

Оглохший от артподготовки, он не сразу расслышал хриплый голос вестового:

– Пляши, Зырянов, тебе письмо.

В этот момент Пахом пытался зубами затянуть конец бинта, перевязывая рану на левом плече, да так и застыл с бинтом во рту. Писать ему было некому. Жена перед войной подалась на стройку Московского метро, а дочка Женька, еще малолетка, оставлена на соседей. За нее душа болела.

Принимая конверт, Пахомовы руки дрожали так, словно успели перетаскать к орудию груду ящиков со снарядами. Сперва подумал, что контузило, но потом маленько оклемался и цепко рванул край конверта."

"Соседка наказывала бить врага крепче и сообщала, что дочка Женька присмотрена, не голодает и не холодает, хотя с продуктами в деревне худо. На обратной стороне бумаги в косую линейку Женька неумело нарисовала морковку и коряво подписала: «Папа это марковка с нашево огорода».

Пряча слезу за воротником шинели, Пахом приблизил письмо к лицу и втянул ноздрями воздух, пытаясь уловить хоть один из тех запахов, что пронизывают родную деревню Вязовку снизу доверху. Нарисованная морковка вдруг показалась ему самой прекрасной картиной на свете. Небось, Женька дергает сейчас моркву из грядки, вытирает о подол и хрумкает, весело жмурясь. А в лесу слой грибов пробился. Выйти бы утром, в туман, чтоб ноги в росах, да прошагать с корзинкой до дальнего соснового бора за заливным лугом.