Жаль, не добили

Хаты, издали нарядные, вблизи предстали облупленными, просевшими в землю. По дороге, усыпанной коровьими лепешками, бегали худые куры. Слева темнела сгоревшая хата, от которой осталась лишь печь с трубой. На штакетнике сидели вороны.

– Как они здесь живут? – заявил Газарян. – Прибрались бы, дорогу вычистили.

– Коммунистический субботник провели, – добавил Тамбовцев. – Притерпелись они, как могут, так и живут. Плохое, к которому привыкаешь, становится хорошим, верно? Не могут они ничего сделать. Лес рядом. Вы понимаете, о чем я. Советская власть в подобных местах хронически не держится. На бумаге существует, но ею уже подтерлись… – Он смутился, искоса глянул на Алексея.

Заскрипела дверь, кто-то шмыгнул в хату, бросив под крыльцо пустое ведро. Два деда, похожих как две капли воды, сидели на завалинке, курили длинные цигарки из газетной бумаги и равнодушно провожали глазами автомобиль.

Савиных притормозил у дома, обнесенного символическим забором. Судя по вывеске, здесь располагалась колхозная контора."

"Зинченко спрыгнул с подножки, передернул затвор и зашагал по дорожке. Он подергал запертую дверь и пожал плечами. В воздухе витала враждебность. Селяне украдкой наблюдали за оперативниками из палисадников, из-за занавесок. Бойцы выходили из машины, держа пальцы на спусковых крючках.

– Не разделяться! – предупредил Алексей. – Прикрываем друг друга, смотрим по сторонам.

Из хаты, ближайшей к конторе, долго никто не выходил. Потом из-за двери показался длинноносый мужичонка с рваным ухом. Он опирался на костыль, ковылял, закусив губу, всячески выпячивая свою ущербность, оделся явно в самое худшее, что имел. Дядька встал у крыльца и дальше не пошел. Вежливость и скромность в этой местности не котировались.

Алексей раскрыл калитку, вошел внутрь. Рванулась собака, привязанная к будке, захлебнулась лаем. Псина была пожилая, больная. Порыва прогнать чужаков ей хватило на несколько мгновений. За мужчиной вышла дородная, сравнительно молодая женщина, что-то злобно прошипела ему в затылок, шмыгнула обратно.

– Ого, – пробормотал Газарян. – Не баба – перина. С такой и постель не нужна.

– Чего такой грустный, товарищ? – спросил Алексей.

Абориген смотрел на него как-то странно, моргал, сглатывал.

– Нас встретил, оттого и грустный, – проворчал Греков. – На рожу его посмотри, капитан. Это же явный пособник националистического подполья.

Мужчина стал с трудом выдавливать из себя русские слова. Мол, я очень рад видеть советских товарищей, но не понимаю, чем вызван визит. Я обычный семейный человек, стал инвалидом еще в сороковом, когда сосед, косящий траву, перепутал с ней мою ногу. Рад бы пригласить гостей в хату, но там не убрано.

Алексей давно научился идентифицировать пособников бандеровцев.