Зеркало сновидений

— А теперь уже поздно что-то менять, — сказала она своему отражению, которое и не подумало возразить.

Пока Варвара Дмитриевна на своей половине дома предавалась невеселым мыслям, ее дочь строго выговаривала двум молодым домашним кошечкам, пойманным на месте преступления. Вернувшись с вечера у графини, Машенька застала их за тем, что они пытались добраться до клетки, в которой сидела ее любимая канарейка.

— Нельзя, нельзя есть птичек! — твердила Машенька со слезами на глазах, как будто, если бы она сто раз повторила эту нехитрую мысль, кошки стали бы ее слушаться.

Но так как они прекрасно знали, что человек посадил птицу в клетку нарочно, чтобы им было проще до нее добраться, и сердится на них из-за их нерасторопности, они стали мурлыкать, заискивающе щурить глаза и тереться о ногу Машеньки. Если бы перевести их мурлыканье на язык людей, вышло бы что-то вроде: «Не беспокойся, человек! Мы знаем, что ты хочешь нам только добра. Скоро мы доберемся до мерзкой желтой певуньи и свернем ей шею. Мур-мур-муррр!»

Что же касается Арсения, то он ходил взад-вперед по своей спальне, придумывая варианты фраз, которые раз и навсегда поставили бы ненавистную мачеху на место, и мысленно проигрывал всевозможные варианты диалогов с ней. Он прекрасно сознавал нелепость своего поведения, но мысль о бесплодности собственных усилий вовсе не помогала ему успокоиться — скорее уж наоборот. Опомнился он только тогда, когда за окнами уже плыла петербургская ночь.

Арсений был уверен, что ему не удастся уснуть, но вскоре после того, как его голова коснулась подушки, он задремал. Сон его был беспокоен, поручик ворочался с боку на бок, а последний кошмар в череде ночных видений показался настолько убедительным, что молодой человек проснулся в холодном поту.

— Нет, этого не может быть! — пробормотал он, все еще находясь между сном и явью. — Не может быть… нет, нет…

Вокруг него вырисовывались знакомые предметы, с улицы доносились обычные для раннего утра шумы. Арсений лежал в постели и размышлял, но мысли путались и скакали вразброд, и он не мог сосредоточиться ни на чем, кроме недавнего сна.

«Значит, она тоже умрет. Мои сны не врут. Она умрет… Умрет, умрет…»

Пропитанная потом простыня липла к телу, и неожиданно Арсению надоело лежать. Он встал, зажег свет и поспешил к столу. Выдвинув ящик, поручик сразу же заметил, что его дневник лежит не так, как вчера, когда молодой человек занес в него очередную запись и вернул его на место. Смещение было пустячное, всего на несколько миллиметров, но Арсений обладал тем, что позже назовут фотографической памятью, и он знал, что не может ошибиться.

— Ах вот оно что, — протянул поручик, и нечто, до странности похожее на разочарование, прозвенело в его голосе.