Сжигая запреты

– Эти девчонки… Девчонки… И… – руки вновь в ход идут. – Рина…

Выражает он свои чувства крайне неразборчиво, но мы с Маринкой, конечно же, осознаем каждую, блядь, эмоцию. У меня нутро скручивает, а она… Чарушина вдруг подрывается с дивана и, подлетев к Оросу, без каких-либо слов обнимает его.

Я цепенею. Заставляю себя сохранять неподвижность.

Понимаю, зачем она это делает. По-человечески понимаю… И все равно ревную. В этот, мать вашу, миг ревную тотально.

– Если бы я… Если бы тогда… – тупо захлебывается рыданиями Орос.

И знаете, это ни хрена не смешно.

Выворачивает вместе с ним.

Что уж говорить о Маринке? Что чувствует она?

– Ш-ш-ш, – выдает ему на ухо. – Мы все сделали то, что сделали. Последствия – жизнь. Нет смысла думать о том, что могло быть как-то иначе. Мы не супергерои. Мы не провидцы. Мы имеем право совершать ошибки.

Заторможенно моргая, медленно перевожу дыхание.

В который раз просто поражаюсь тому, как Маринка умеет подбирать слова. Хотя, чему удивляться? Она же Чарушина. Истинная.

Руки в кулаки сжимаются, когда Орос притискивает к ее спине свои лапы, но в остальном я все так же неподвижен.

– Рина… Если что… Блядь, прости меня, ладно? Я не хотел, чтобы так получилось… Не хотел говорить о тебе плохо… И вообще… Не должен был… Прости…

Вижу ее профиль. То, как она поджимает губы и зажмуривается.

– И ты меня прости, Никит, – шепчет мгновение спустя.

Они еще долго обнимаются. Я тупо наблюдаю. Никак не комментирую происходящее, даже когда они, наконец, разлепляются, и Орос подходит, чтобы пожать мне на прощание руку. Поднимаясь, без слов стискиваю его кисть и отступаю, позволяя пройти к выходу.

Приглушенный удар двери. Обратные одиночные шаги в ускоренном темпе.

– Пойдем ужинать? – обращается ко мне возвратившаяся Маринка.

Я молча иду в кухню.

Улавливаю доносящиеся оттуда голоса – мама Таня, батя Чаруш, Тёмыч, Лизка... Отлично. Несколько расслабляюсь.

Выполняю ее просьбу машинально. Сразу же мы сталкиваемся взглядами. Этого оказывается достаточно, чтобы я выдохнул остатки напряжения и наклонился к тянущейся ко мне Маринке.

– Я тебя одного, помнишь? – частит капитально задушенно.

– Я тебя очень-очень-очень-очень-очень… Люблю, Дань!

– Ты сейчас задохнешься, Динь-Динь… Дыши… Черт, дыши…

– Я дышу… – продолжает взрывать воздух. – Скажи, что ты меня тоже ОЧЕНЬ!

– Блядь… – подхватываю ее на руки, будто это должно помочь ей дышать. Когда обвивает меня ногами, толкаю ей в рот весь доступный мне кислород. – Да, конечно, я тебя очень, Марин! Изо всех сил!

Только после этого она нормально вдыхает. Еще крепче меня сжимает ногами. И целует до тех пор, пока нас не окликают из кухни.

– Поговорим позже, ок? – шепчу крайне тихо. – Есть много вещей, которые я хочу тебя сказать.

– Обязательно, Данечка.