Сжигая запреты

Прочесав коленками припорошенную грязью траву, склоняется над Тохой.

Мне, конечно, разрывает нутро.

Еще до того, как Рина, горько всхлипнув над его ранами, поворачивается ко мне, чтобы прокричать:

– Если ты еще хоть раз так сделаешь, я с тобой до конца жизни разговаривать не буду!

Еще до того, как она, припадая к Тохиной груди, принимается целовать его кровавые ссадины и рассечения.

Еще до того, как Тоха, зажмуриваясь, останавливает ее, прижимая к себе настолько крепко, что у меня дух захватывает.

Трудно выразить все, что я в тот миг испытываю. Я вдруг впервые в своей чертовой жизни чувствую себя вселенским злом, препятствующим счастью двух отчаянно влюбленных людей. Мне от этого чувства плохо и одновременно хорошо. Выжигает нутро. И очень быстро там становится пусто.

Когда я поднимаюсь, сестра с Тохой все еще лежат на земле.

Застывшим у обочины пацанам я даже махнуть не в состоянии. Просто сажусь в машину и уезжаю.

Страх ее потерять – все, что я чувствую, пока идет разговор с Чарой. Умом догоняю, что эти опасения лишены всякой силы. Не может Тёмыч вывесить запрет на наши отношения. Не обладает он такими, черт возьми, полномочиями. Но на фундаменте тех же заскорузлых детских травм меня адски раскачивает и вовсю, мать вашу, трясет.

Мозги работают туго. Горю только эмоциями.

Понимаю, что без Маринки жить не смогу. И готов любыми способами за нее бороться.

Едва она появляется, изо всех сил прижимаю.

«Не отдам… Не отдам…» – тарабанит в висках.

Страх, вопреки всему, стремительно уходит в состояние паники. Я не могу разжать руки. Не могу позволить Маринке отстраниться даже на сантиметр. Не могу ее отпустить. Благо она и не пытается этого сделать. Лежит на мне, утыкаясь заплаканным лицом куда-то в шею, и отрывисто всхлипывает.

Когда пацаны, без каких-либо объяснений, вдруг резко разъезжаются, теряюсь. Не ожидал, что все так быстро закончится. Не допираю, почему Чара вдруг резко бросает сестру со мной. После всего, что успел мне сказать, это кажется дико странным.

– Маринка… – выдыхаю, когда стихает шум двигателя последней удаляющейся тачки. Паралич оставляет руки, и мне даже удается провести ладонями по узкой спине Чаруши. – Ну, хватит плакать, кисуль.

– Я не могу… Мне за тебя обидно и больно…

– Со мной все в порядке, Марин, – перехватывая ее удобнее, сажусь.

Она слегка ерзает, устраиваясь на моих коленях. Смотрит мне в лицо и снова начинает рыдать.

– Какой в порядке? Все лицо в крови!

– С рожей всегда так, Марин, – невольно смеюсь. Эмоции отпускают, и нервная система постепенно возвращается в стабильное состояние. – На лице сосуды близко. Малейшая травма – и заливает. Умоюсь, следа не останется, – пизжу, конечно. Но сейчас это необходимо. Сам еще масштаб урона оценить не способен.