Запрет на вмешательство

Немецкая пехота приближается с юго-востока, — Верулидзе указал направление, откуда нам ждать врага, — Отделению занять позиции в пятидесяти метрах от штаба. Использовать естественные укрытия и отрыть стрелковые ячейки, если успеете. Вопросы?

— Товарищ лейтенант, — не удержался я, — мы собираемся обороняться здесь? А как же прорыв на восток, к своим?

Я совершенно не понимал, что происходит. Единственным нашим шансом был отход вглубь леса и внезапный рывок в неожиданном для противника направлении. Днем, конечно, шансов на успех было немного, но оставаться здесь, дожидаясь удара артиллерией, а, возможно, и кассетными авиабомбами…

— Таков приказ, красноармеец Нагулин, — В голосе лейтенанта лязгнул металл, — Основные силы сводного батальона займут позиции фронтом на восток по опушке леса и фронтом на юго-восток внутри лесного массива. Повторю еще раз, мы — охрана штаба и последний резерв командования, но ты, Нагулин, можешь понадобиться и на передовой, если появится вражеская бронетехника. Все, время вопросов истекло. Выполнять приказ!

Мы побежали занимать позиции. Почему подполковник решил остаться здесь и принять бой, являлось для меня полнейшей загадкой. Возможно, он знал что-то такое, что заставляло его так поступить. По вполне понятным причинам Лиховцев не мог знать обстановку лучше меня, а значит, либо он имел ложную информацию и действовал исходя из нее, либо у него был какой-то приказ, полученный еще до разгрома сто тридцать девятой стрелковой дивизии, и он его выполнял, несмотря на кардинально изменившуюся обстановку.

Я сильно подозревал, что немалую роль в действиях подполковника играет мнение капитана Клубнева, для которого любое отступление от буквального выполнения приказа означало, как минимум, вредительство, а в большинстве случаев — предательство.

Я видел, как немецкая цепь вошла в лес с юго-востока. До позиций занявших оборону красноармейцев им предстояло добираться минут пятнадцать. Фактически, только это время и оставалось у меня, чтобы придумать, как остаться в живых. Я смотрел вокруг, и мне было искренне жаль этих преданных своей Родине людей, подавляющему большинству которых предстояло погибнуть в течение ближайшего часа, честно выполняя приказ, который я считал откровенно преступным. В этой большой стране отношение к жизни солдата вызывало у меня едва сдерживаемое бешенство. Людей могли послать на смерть, даже не задумываясь о том, что ту же задачу можно решить куда меньшей кровью, если, вообще, сама задача имела смысл в текущих обстоятельствах, что бывало далеко не всегда. Но еще больше меня поражало то, что офицеры, отдававшие эти приказы, далеко не всегда были трусами.