Запрещенные слова. Том первый

И непонятная несовершеннолетняя то ли крестница, то ли племянница, о которой почему-то не могла позаботиться собственная мать, но заботился почти посторонний мужик, и ради этого даже срывался за тридевять земель. Мне было не все равно, но тогда мне казалось, что это все — маленькие приятные штрихи к его ответственности, доказательства того, что Резник может мир на уши поднять ради близких. Теперь я чувствую себя так, будто меня… поимели.

Да и плевать. После той сцены и его мерзких обвинений, я вычеркнула Резника из своей жизни. Жестко, без сожалений. Отвращение — сильное чувство. Оно, как кислота, выжигает все остальное. Даже ту симпатию, которая успела зародиться в швейцарских Альпах. И из которой я на полном серьезе собиралась потихоньку вырастить настоящее чувство.

А вот со Славой… все гораздо сложнее. Я так и не решилась ему позвонить. Номер, который он прислал, так и висит в моей телефонной книге немым укором — «Шершень». Каждый раз, когда я случайно натыкаюсь на него взглядом, внутри что-то болезненно сжимается. Наша переписка в Инстаграме сошла на нет. После моего обещания позвонить и его «Теперь у меня есть твой номер — ты попала, Би» он больше не писал. И я не пишу. Мне отчаянно не хватает нашего книжного клуба. Его язвительных комментариев, наших споров до хрипоты о мотивах героев, его неожиданно глубоких мыслей, замаскированных под цинизм. Мне нужен Шершень. Тот самый, анонимный, с аватаркой в виде скелетоидной руки и любовью к Ницше. Тот, кому я могла вывалить всю свою боль и не бояться осуждения. Но Шершень теперь — это Дубровский. Вячеслав Павлович Дубровский, руководитель проектного отдела разработки NEXOR Motors, мой коллега, важный — один из самых важных! — кадров в новой структуре, потому что в отличие от нас, моря офисного планктона, он занимается созданием тачек. То есть буквально — на него и его двух конструкторов, возложена самая важная на ближайшие годы задача. Я уже давным-давно простила ему все те слова, которые он сказал после самого крышесносного секса в моей жизни. Писать ему я не могу совсем не по этому."

"Просто после Юлькиной истерики и всплывших на поверхность «приятных» фактов, мои глаза открылись не только на странные поездки Резника, но и на наши со Славой… «отношения». Которые не могут быть либо только рабочими, либо только личными. И вариант с «личным» возможен исключительно в случае, если один из нас отсюда уйдет. Просить без пяти минут тридцатилетнего мужика забить ради меня на свою карьеру и грандиозные перспективы в жизни — это запредельный уровень эгоизма. Даже для той части меня, которая прямо сейчас хочет уволить Дубровского к чертовой матери, а потом набрать его номер и напомнить, что он, вообще-то, должен мне свидание.