Запах соли, крики птиц

Эрика права. Но он вечно боялся, что с дочкой что-нибудь случится, — возможно, из-за всего того, на что нагляделся на работе. Ему было слишком хорошо известно, в какие ужасные ситуации могут попадать люди, и в частности дети. Он где-то читал, что после появления собственного ребенка человек живет, будто с приставленным к виску заряженным пистолетом. Это во многом справедливо. Тебя все время не отпускает страх, повсюду видятся опасности. Но сейчас надо постараться выбросить эту мысль из головы. С Майей все в порядке, а им с Эрикой выдался редкий случай побыть вдвоем.

— Может, пообедаем где-нибудь? — предложил он, когда они расплатились и распрощались с хозяйкой. На улице их лица сразу ощутили тепло весеннего солнца.

— Прекрасная идея! — отозвалась Эрика и радостно взяла его под руку.

Они не спеша двинулись по торговой улице Уддеваллы, присматриваясь к имевшимся там заведениям, и под конец выбор пал на тайский ресторанчик, расположенный на одной из поперечных улиц. Они как раз собрались зайти в помещение, откуда веяло запахом карри, когда у Патрика зазвонил телефон. Патрик посмотрел на дисплей. Черт, с работы.

— Только не говори… — начала было Эрика, устало замотав головой. По выражению его лица она сразу поняла, откуда ему звонят.

— Я должен ответить, — сказал он. — Ты пока заходи, наверняка ничего серьезного.

Эрика что-то скептически забормотала, но все-таки подчинилась. Патрик остался снаружи и, отвечая, сам услышал в своем голосе недовольство.

— Да, это Хедстрём. — Раздражение на его лице быстро сменилось недоверием. — Черт возьми, Анника, что ты такое говоришь? В мусорном контейнере? Кто-то уже выехал? Мартин? О'кей. Сейчас буду. Но я в Уддевалле, так что мне потребуется некоторое время. Дай мне точный адрес. — Он покопался в кармане в поисках ручки, нашел ее, но за неимением бумаги записал адрес на ладони.

Потом нажал кнопку отбоя и глубоко вздохнул. Ему очень не хотелось сообщать Эрике о том, что обед отменяется и они едут прямо домой.

Иногда ему вроде бы вспоминалась другая, та, что была не столь мягкой и красивой, как она. Другая, обладавшая таким холодным и непреклонным голосом. Словно твердое и острое стекло. Как ни странно, иногда ему этого голоса не хватало. Он спрашивал сестру, помнит ли она ее, но та лишь мотала головой. А потом брала свое одеяло — мягкое, с маленькими розовыми мишками — и крепко прижимала к себе. И он видел, что сестра, конечно же, помнит, тоже помнит. Воспоминание таилось где-то глубоко — в груди, не в голове.

Однажды он попытался спросить об этом голосе. Где он сейчас? Кому принадлежал? Но она страшно рассердилась. Сказала, что у них есть только она. И все. Никого с твердым и резким голосом никогда не существовало. Только она. Всегда лишь она.