Запах цветущего кедра

— Поздно вкусы и нравы менять, — к тому же упредил Стас. — Каждый ест свою пищу.

Несмотря на голод, ела она не жадно и как-то благоговейно, словно исполняя ритуал. Потом выпила горячего молока и послушно легла.

— Почему загорелся наш монастырь? — вдруг спросила она. — Его подожгли?

— Подожгли.

— Люди с вертолёта?

— Ваша Матёрая подожгла!

— Не может быть! — амазонка приподнялась. — Матёрая никогда бы не стала жечь! Ты видел сам, как поджигала?

— Не видел, — признался он. — Но пожар начался, когда она сбежала обратно в лагерь. Её притащили к вертолёту в наручниках.

Она полежала молча, глядя в потолок, затем сказала твёрдо:

— Молчуны подожгли. Мы же у них как бельмо в глазу.

— А чем вы молчунам помешали?

— Им лагерь мешал. Мы жили здесь, как в сейфе. Нас по одной отсюда не выкрасть. А всех сразу — кишка тонка.

— Давай спать, — приказал Рассохин. — Завтра трудный день.

Он сдвинул стол, расстелил на широкой лавке спальный мешок и присел возле печки с трубкой. Мелкие дрова прогорели быстро, оставались угольки, и всё равно нужно было подождать, когда сотлеют, чтоб закрыть трубу. Он курил, стараясь пускать дым в открытую дверцу, однако запах всё равно попадал в землянку.

— У тебя вкусный табак, — вдруг сонно сказала амазонка. — Как из кальяна... Ты курил кальян?

Он хотел ответить, но в это время услышал знакомый звук, доносящийся с поверхности. Печь с трубой в тайном схроне молчунов служила ещё неким слуховым аппаратом, и это Стас обнаружил ещё в землянке сухозаломского урочища, когда услышал скворчанье ласточек. Сейчас, сквозь лёгкий, отстранённый шум дождя в кедровнике, он явственно услышал мычание и, пожалуй, впервые ощутил радость от этого тягомотного пения. Живы были отроковицы! И мантры свои затянули как раз к полуночи!

Рассохин надел сухие берцы из рюкзака, натянул мокрую ещё штормовку и осторожно сунулся в двери.

— Кури здесь, — услышал он за спиной голос. — Мне приятно...

Анжела опять впала в какое-то пограничное состояние, которое существовало на стыке двух её жизней, поэтому он отвечать не стал и молча выбрался наружу. Шум дождя усилился, но сам дождь почти не пробивал кроны, а собирался хвоей и стекал по стволам деревьев или капал только в некоторых местах, словно сквозь дырявую крышу. Печная труба была выведена сквозь дуплистый сухостойный кедр и выходила где-то высоко в кроне, которая, словно локатор, улавливала и усиливала верхние звуки. А внизу, у земли, мычание было невнятным, растворялось, глушилось шорохом дождя и доносилось со стороны неожиданной — от сгоревшего лагеря. Рассохин ощупью прошёл на звук метров сто — темнота в кедровнике была почти как и в землянке. Мантры пели, но как-то уж ровно, слаженно, в один низкий мужской голос.