Запах цветущего кедра

Как только вертолёт начал приподниматься и провисло колесо, он заскочил под навесной бак с топливом, лёг животом на сдвоенную трапецию опоры и сразу же пристегнулся брючным ремнём.

— Поехали!

Дежурный заметил его уже поздно, когда вертолёт шёл на бреющем, набирая высоту: выдали болтающиеся ноги. Заметил и указал Бурнашову. Тот вскочил с колен и вроде бы даже погрозил кулаком.

Правоохранители ничего этого видеть не могли, поскольку петушились друг против друга, готовые сойтись в рукопашной.

18

Ещё на рассвете над головой зачирикали ласточки, рассевшись на уцелевшем проводе, протянутом от сожжённого лагеря к причалу. Сначала их было несколько, бойких, невесомых и пугливых, потом невесть откуда начали слетаться другие, и скоро кабель провис, облепленный птицами, а от их многоголосья заложило уши.

— Ну вот, слетелись, — Женя Семёнова встала и потянулась. — Это местные ласточки, зимуют здесь с тех времён, как лагерь был. Огнепальные говорят: женские души... Скоро встанет солнце! И гляди: кедр зацветает... Люблю это время! Чувствуешь запах? Кстати, знаешь, какой сегодня день? Ровно тридцать лет назад меня похитили. У меня в дневнике отмечено.

Рассохин слушал её, молчал и смотрел в догорающий костёр. Надо было бы сходить и наломать из обгоревшего забора сухих досок, но не хотелось прерывать ощущения источаемого от её голоса счастья. Он манил, звал точно так же, будто и не было прошедших тридцати лет, и если поднять глаза, то появлялось чувство, будто время отмоталось назад и они снова в кедровнике на россошинском прииске. Перед ним сидела та самая отроковица Женя Семёнова, только словно подсвеченная изнутри, искристая, наполненная пузыристой, жгучей и терпкой энергией, как шампанское. Он готовился увидеть старуху, помня, сколько ей должно быть нынче лет, на крайний случай умудрённую, взматеревшую женщину, коль её теперь называют пророчицей. А перед ним оказалась прежняя, пышущая огнём отроковица, только что без блудного масляного блеска в глазах.

И это была единственная утрата за прошедшие годы.

Её состояние сначала изумляло Стаса, и он пытался объяснить это неким умозрительным образом, оставшимся в памяти, призраком, стоящим перед глазами, игрой светотеней — сначала от вечернего солнца, затем от обманчивых сполохов ночного костра. И всё-таки решил, что это опять морок — затмение разума, игра воображения, и стоит отвлечься, сморгнуть наваждение, как всё вернётся в настоящее неумолимое время. Чтобы продлить очарование, он сидел и смотрел не моргая.

Несколько раз за ночь он уходил от костра за дровами и там, ломая обугленный забор на пепелище, в полной темноте всё-таки смаргивал видение, тёр глаза, делал нечто вроде дыхательной гимнастики — не помогало.