Реки не замерзают

  И сейчас шумно кипящая за

окном черная воронья туча безпокоила его не слишком сильно. Хотя… Хотя, нет…

Дыхание изменилось, став более частым и боль в подреберье пронзала чуть

сильнее, чем прежде; крутящиеся перед глазами мушки поярчали, и совсем перестал

видеться сломанный журавль над колодцем, так похожий на бином Ньютона. Еще он

чувствовал, что воздух словно наполнился жесткой металлической пылью и зло

царапал бронхи и легкие. Зло царапал… Филиппыч зацепился за это, последнее.

Да-да, именно так — зло. Его пронзила догадка, и он задышал еще чаще. Недаром

вороны всегда считались предвестниками беды. Что-то должно случиться! Что-то

страшное. Или уже?.. Филиппыч не боялся за себя. Что ему старику? Отбоялся

свое. Молодость, как говорят в народе, не грех, а старость не смех; от старости

могила лечит.  Боялся он за других, сам точно и не зная за кого. Может пожар

или опять, не дай Бог, война? Хотя война-то давно идет, не такая, конечно, как

та, на которой довелось побывать ему, но тоже кровавая и алчная до молодых

жизней. Опять же взрывы, как там их, бишь?.. Теракты. Филиппыч стал

вслушиваться в резкий вороний гомон, словно пытаясь различить в нем нечто такое,

что откроет ему страшную тайну нашедшего и витающего вокруг зла. От напряжения

обострилось зрение, и он ясно увидел то, что прежде было скрыто катарактным

туманом: зеленую крону яблони, пронизанную темными толстыми жилами ветвей и

густо вкрапленные в зелень листвы зеленые же кругляшки яблок; высохшую сливу,

похожую на перепутанную связку интегралов, обернувшийся колодезным журавлем,

бином Ньютона и… больше, увы, ничего — никаких откровений и догадок. Ему лишь

почудилось, что он слышит шторм, гудение ветра и грохот падающих волн.  Но это,

верно, обратный поток сознания, не ко времени притянул воз воспоминаний… После

войны он жил в Мурманске, учил математике оторванных войной от школьных парт

переростков, и шум моря то и дело врывался в открытые форточки… Он хорошо знал

злой, рыкающий голос северного шторма, так же как и голоса корабельных сирен и

тихий плач жен моряков, тайком крестящих море и горизонт, за которым где-то там

у самого неба их мужья…   Да, все это он хорошо знал, но почему это выплыло сейчас?

Воронье и море, море и воронье с ощущением неотвратимо надвигающейся беды? А в

ногах, напротив, боль поутихла и можно было спокойно ими шевелить. Вот и

разберись во всем этом…"

"Утром Филиппыч

вышел за калитку и хрустнув суставами присел на маленькую скамеечку, лет уж

десять верно поджидающую его каждое утро и никуда не спешащую. За низким

заборчиком вспухал яркими георгинно-мальвовыми пятнами палисадник, похожий на

заляпанный красно-фиолетовыми кляксами прямоугольник в тетради двоечника.