Реки не замерзают

— Это что, для Светки? Зачем ей это старье?

Семен

Никифорович, баюкая платок у сердца, медленно двинулся в спальню.

— Это мой ей

подарок, — он задумался, подыскивая подходящие, самые убедительные для

объяснения слова, — понимаешь, это очень важно — подарить кому-нибудь шапырдык,

иначе как жить?.. — Он более не нашел слов и замолк.

— Может скорую

вызвать, Сема? — жена в растерянности взялась за телефонную трубку.

— Не надо! —

уже из спальни отозвался Семен Никифорович. — Не надо никого вызывать. Просто

отдам ей в подарок, чтоб помнила…

Псков,

декабрь, 2002

Решето

(рассказ)

Из

сердца человеческого исходят злые помыслы,

прелюбодеяния…

кражи… злоба… гордость… безумство…

(Мк.

7, 21-22)"

"С рассветом за

окном дома старика Филиппыча зашумело воронье. Крупные черные птицы носились

над грядками с пожелтевшим укропом и луком, задевали крыльями кусты смородины,

заляпанные темными гроздями по сию пору неубранных ягод, и непрерывно

клокотали, плотно заполняя пространство гортанными “кар-кар”. Своими большими

клювами они словно скребли по прозрачному стеклу порассветного неба, исчеркивая

его письменами извечного мистического ужаса, таящегося где-то за гранью бытия.

Давящее ощущение беды, как невидимое глазу ядовитое облако, расползалось отсюда

к ближайшим домам и далее по всей деревне, проникая сквозь запертые двери и

окна прямо в постели не пробудившихся еще поселян, и заставляя их поеживаться

от невыразимых безсознательных страхов. “Свят, Свят, Свят…”, — крестилась на

самом краю деревни испуганная до смерти Аполинария Петровна, вырванная

непонятной жуткой силой из крепкого утреннего сна. А на другом конце так же

испуганно замер в своей постели псаломщик Петруня, натянув одеяло по самые

глаза и чуть слышно вышептывая привычную спасительную молитовку: “Господи,

помилуй, Господи помилуй…”. Кто-то, изнуренный до оторопи непосильным трудом,

быть может и не проснулся, упрямо вычерпывая ложкой затуманенного сознания

последние капельки сна, но и таковых тревога все равно достала, ледяным

дыханием коснулась некой сердечной глубины и оставила там студеный морозный

след, который отзовется утром острой болью в груди или хотя бы вспышкой

непонятной, разрывающей душу надвое, тоски…

Сам же Филиппыч

неподвижно сидел у окна, сидел давно, быть может, что и с самого вечера.

Ложился ли?  Уж и не вспомнить… Впрочем, это мало его волновало. День, ночь,

сон, явь — все это давно стало одинаково безрадостным, серо-монотонным; все это

отдалилось и с трудом теперь пробивалось к нему сквозь коросту старческих

немощей, безпрестанных покалываний, поламываний и поскрипываний, расшатывающих

и без того усталый и немощный строй его мыслей.