Закон клыка

Из змеящихся трещин на этом лице брызнуло что-то кроваво-желтое. Ну да, конечно, все объяснимо. Здравствуйте, предсмертные глюки. В том, что это именно они, я ни капли не сомневался – бар плавал у меня перед глазами, словно я смотрел на него через призму, наполненную мутной жидкостью…

И тут же к зрительным галлюцинациям прибавились слуховые.

Жуткий, страшный, громоподобный голос прогремел у меня над головой.

– Т-ты! Ты!! Убил!!! Моего!!!! Друга!!!!! Ты убил Снайпера!!!!!!"

"От этого голоса, подобного грохоту урагана, стулья, стоящие возле столов, опрокинулись и покатились по бару, ломая спинки и ножки. Затрещали столы, доски пола местами вырвало и полетели они по воздуху, топорщась во все стороны ржавыми гвоздями. Громилу со смятым лицом приподняло на метр, словно пушинку… и разорвало. В разные стороны полетели руки, ноги, голова, деформированная, словно смятый бумажный пакет. Из разрывов хлестануло кровью, но напор тут же спал – когда ран много, и они обширные, кровь из тела вытекает быстро.

Разорванный труп висел в воздухе недолго. Секунду, может, полторы. Потом изуродованные куски мяса попадали вниз…

Зато у меня внутри что-то начало шевелиться. Будто в моем теле гигантские муравьи завелись. Больно, блин… Настолько больно, что я начал отъезжать. То есть, терять сознание. Но перед тем, как вырубиться, я увидел, как из раны в моей груди выползла пуля. Деформированная, окровавленная. Выползла и повисла в нескольких сантиметрах надо мной. С нее стекла и упала вниз капля темно-вишневого цвета. Потом пуля отлетела в сторону, словно отброшенная невидимой рукой, и следом за ней вылезла вторая. И третья… И еще одна…

А потом я почувствовал, как меня приподняло над полом, и я поплыл куда-то… Но куда именно – не понял, так как все-таки вырубился. Как свет выключили. Раз – и темнота. Только успел подумать, что хорошо так умирать. Когда раз – и всё…

* * *– Ну уж нет! Ни хрена подобного! Ты выберешься! Слышишь? Ты должен выбраться!!!

Кажется, то же самое орал я над мертвым Фыфом. Только другим голосом. Менее громким и противным. И как такое может быть?

– Ни хрена ты не сдохнешь, понял? – продолжал надрываться голос. – Это я тебе говорю! Не дождешься! Ишь чего удумал, мать твою, подыхать! Я те подохну, мля, раскудрит тебя через коромысло, в душу твою, в печень и в селезенку!

Кстати, голос был вроде как знакомым, но в то же время… другим. Каким-то уж больно глубоким, зычным, но в то же время хрипловатым, как если бы вздумал забористо поругаться певец, изрядно прокуривший и пропивший свой оперный бас. Но, с другой стороны, вряд ли какой-то там певец умел так длинно и забористо материться. Таким талантом обладал лишь один мой знакомый.