Заклинатель снега

Я поскользнулся на них и приземлился на запястье, чуток ударившись головой, – объяснил Джон.

Я молчала, но не могла удержаться от того, чтобы не разглядывать его с жадным вниманием. И еще раз отметила, что глаза у него ясные, вид ухоженный, свежевыстиранная рубашка подчеркивала теплый цвет лица.

Из моей груди вырвался прерывистой вздох облегчения. Я почувствовала, что Мейсон тоже расслабился, озноб напряжения прошел.

– Простите, что заставил вас волноваться.

Джон снова виновато улыбнулся и коснулся руки сына, стоявшего у койки. А когда он встретился с моими измученными глазами, солнечный луч протянулся от него ко мне, моментально согревая.

И тут я увидела, что в палате мы не одни. Сидевшая рядом с кроватью Джона женщина, словно магнит, притянула наши взгляды к себе и удерживала, как будто только их и ждала.

– Какого черта она здесь делает? – раздалось шипение, от которого я вздрогнула.

При звуке этого полного ненависти голоса по коже у меня побежали мурашки. Я повернулась к Мейсону и увидела в его глазах ледяную злобу.

Это были не те глаза, которые я знала. Они изливали темный, неистовый гнев, собиравшийся в расщелинах его души, в которые никто никогда не мог заглянуть.

Я сразу поняла, что это та самая женщина, память о которой до сих пор хранили стены дома Крейнов.

– Я пришла обсудить кое-какие дела с твоим отцом, – спокойно ответила она.

У нее был низкий, приятный голос, источавший роковое обаяние.

Больше всего меня поразила ее внешность. Красота Эвелин была утонченной, загадочной и чувственной – я никогда в жизни не встречала таких ярких женщин. Гордая осанка говорила о ее самоуверенности.

– Я узнала, что отца привезли сюда, и предложила ему помощь.

Эвелин приподняла уголки губ.

– Я слышала, ты выиграл последний поединок. Ты получил мой подарок?

– Можешь приклеить его себе…

– Мейсон, – прошептал Джон.

Эвелин медленно щелкнула языком, устремив веселые глаза на моего крестного.

– Надо помыть ему рот с мылом!

Мейсон дернулся от возмущения, и отец крепче сжал его руку.

На Джона обрушился беззвучный поток жгучего негодования: сын смотрел на него гневно, и я чувствовала, какие огромные усилия прилагал Джон, чтобы погасить в нем яростный порыв. Мейсон мог одной левой схватить свою мать и вышвырнуть ее из палаты. У него хватило бы и сил, и желания.

И снова проявилась их глубокая связь: Джон был не просто его отцом, он был всем для своего сына.

От Эвелин не ускользнула эта сцена. Я видела, как ее холодные глаза смотрели на обоих, и в ее взгляде было что-то, чего я не могла понять. Уязвленное самолюбие? Зависть? Ревность? Привязанность к сыну, которого она сама выбросила из своей жизни, но который, несмотря ни на что, оставался ее ребенком.