Забывший имя Луны

 – Мы чем-то обидели тебя?

– Нет! – усмехнулся Кешка. – Как вы мочь? Я сам. Есть дело. Разбираться надо. И с Богом вашим тоже.

– Разбираться – с Богом?! – мохнатенькие брови учительницы растерянно поползли вверх.

Кешка почувствовал, что все остальные слова будут уже лишними, как сор, оставшийся после рубки дров. Молча кивнул, прощаясь, и вышел из невысоких дверей класса, слегка наклонив голову, когда проходил под притолокой. Учительница и сгрудившиеся вокруг нее дети смотрели ему вслед.

В Город пришла весна, за ней – лето, и словно ускорившись от тепла, Кешкина жизнь завертелась, как вертится во дворе щенок, пытающийся ухватить собственный хвост.

Караулил по ночам подворье католического храма, но сбежал, когда местный ксендз решил обучать его начаткам Закона Божьего. После демократичного сквотского обучения Кешкина душа не принимала никакой догматики. К тому же ксендзу явно не нравились вопросы, которые Кешка ему задавал. А Кешка, пользуясь случаем, всего лишь хотел прояснить для себя нравы, привычки и характер Бога. При этом он явно рассматривал Бога как дичь, которую впоследствии необходимо будет выследить, поймать и тщательно изучить вблизи. Ксендза возмущал такой практицизм и отсутствие благоговения. В конце концов, оба собеседника взаимно уверились в слабоумии друг друга и почли за благо расстаться."

"Пару раз Кешка попадал в милицию. Там мордатые милиционеры выслушивали его рассказ, как увлекательную сказку, сопя и выкачивая глаза, потом куда-то звонили, писали направление, приезжали какие-то люди и Кешку забирали. Милиционеры сочувственно хлопали парня по плечам, желали успеха, обещали, что в детприемнике он поживет совсем немного, а в детдоме для умственно отсталых из него сделают человека. С милиционерами Кешка, памятуя советы насельников каморы, предпочитал не связываться, но и детдом для умственно отсталых в его планы тоже не входил. Поэтому Кешка сбегал за первым же после отделения милиции поворотом. Попытки воспрепятствовать его побегу казались Кешке страшно смешными. Отбежав метров на двести и схоронившись, он останавливался, чтобы вдосталь посмеяться. Смеяться и бежать Кешка не мог. Сбивалось дыхание.

И все было бы ничего, и сережки на ивах пылили желтым туманом, и по утрам на смятых пивных жестянках и стеклянных осколках прохладным потом проступала совсем уже летняя роса… Кешка гнал от себя тревожащее, актуальное, как дождь из дождевой тучи, знание, убеждал себя, что в чужестранстве Города стал сторожиться собственной тени, но ничего не помогало. Всем чутьем лесного жителя юноша знал – на него охотятся. Кто охотится, зачем – оставалось загадкой.