Воин Забвения. Гранитный чертог (СИ)

И чьё-то едва уловимое тепло коснулось самым краешком, будто указывая путь. Млада повернула голову туда, откуда оно исходило, и вдруг закашлялась. Показалось, что в следующий миг она выплюнет лёгкие, до того жгло и драло в груди.

Стало слишком светло. Тело облепило что-то горячее и влажное. Млада попыталась освободиться из отвратительного кокона, но он не отпускал. И только спустя несколько мгновений она поняла, что это одеяло, мокрое от её же пота. Что она лежит обнажённая в постели и кто-то настойчиво пытается укрыть её, брыкающуюся, снова. И волосы неряшливыми прядями липнут ко лбу, а губы покрывает сухая корка.

— Милостивые Боги, — донеслось сбоку. Дыхание приблизилось. — Млада, ты меня слышишь?

Она открыла глаза, но через мутную пелену не смогла ничего разглядеть. Только размытый силуэт.

— Пить, — произнесла она беззвучно. Голос отказывался служить.

На удивление, её поняли, и тут же к губам прижался шершавый край глиняной кружки. Млада едва удерживалась от того, чтобы не стонать, когда пила. Заботливая рука поддерживала её под голову. Прохладная влага смачивала окаменевшее горло, воздух наполнял грудь.

Она дышала. И было светло.

Млада снова открыла глаза — и на этот раз увидела перед собой Раску. Девчонка мягкой ладонью гладила её по щеке и улыбалась. Так улыбаются люди, когда их отпускает тревога, мучившая многие дни — растерянно и облегчённо. Лицо Раски чуть осунулось, под глазами от усталости залегли синяки. Сразу видно, кто заботился о Младе и не отходил от её постели ни днём, ни ночью.

— Погано, как никогда, — просипела Млада и попыталась улыбнуться Раске в ответ. — Сколько я была без сознания?

— Пять дней. Я уж боялась… — она осеклась и вздохнула. — Мы все боялись. Тот мальчик, вельд. Он сказал, что ты умрёшь.

Млада не сразу смекнула, о каком мальчике идёт речь. Но вспомнила черноглазого болтливого вельдчонка, их путь до Кирията и встречу с Рысями в лесу. Почему Рогл думал, что она не выживет? Хотя чему удивляться… Млада сама ещё недавно считала себя мёртвой.

Раска порывисто сжала её ладонь и встала:

— Я позову Лерха, — и тут же выбежала из светлицы.

Младу снова сковала тишина. Только сейчас она была другой, живой, зыбкой. Если прислушаться, можно было разобрать, как во дворе шумит обычная жизнь детинца. Ходят стражники, отдалённо гомонят отроки. И пусть ещё ворочались внутри обрывки смолянистой тьмы, что недавно окутывала Младу, не давая вдохнуть, и горел перед взором всполох красного плаща, но она знала, что на сей раз ей удалось вырваться из западни, которая не всякого отпускает.

Она опустила взгляд и тут же поняла, насколько ужасно выглядит. Казалось, руки, лежащие на белом покрывале, не могли принадлежать ей: тощие, обтянутые кожей и перевитые синеватыми жилками.