Забудь обо мне

В таких ручищах это просто невозможно. Да и не хочется, потому что у него в охапке безопасно и спокойно, даже если Марк обязательно вынесет мне мозг нравоучительной речью.

Меня неприятно скручивает от внезапного головокружения.

Наклоняюсь, что есть силы поджимаю губы и стараюсь дышать носом.

Или как там правильно?"

"Господи, зачем я столько выпила?

Сегодня какой день? Мне хоть завтра не на работу?

— Меня сейчас стошнит вам на кроссовки, — предупреждаю на всякий случай, когда Марк буквально выносит меня на улицу и пытается прислонить к машине, как какую-нибудь швабру. — Или на эту модную футболку.

— Вперед, — ворчит он, открывает машину и буквально как маленькую укладывает на заднее сиденье. — Заяц, ну вот нахера столько пить? Утром же умирать будешь.

— Хочешь меня? — Что он только что вообще сказал? Какое, нафиг, утро?

— Прости, Зай, но сейчас ты не то, что не секси, но даже не Лолита.

— Иди ты в жопу, Гумберт!

Хорошо, что меня выключает до того, как успеваю сказать, что я готова с ним переспать.

Так, для настроения.

[1] Речь идет о пианистах и композиторах Людовико Эйнауди и Юрима.



Глава двадцать пятая: Сумасшедшая

Я открываю глаза от острой неприятной боли во лбу.

Чувствую себя так, словно на мне всю ночь жарили яичницу, она подгорала, и потом все это соскребали железной лопаткой.

Меня вчера тошнило? Что я вообще вчера несла?

Еле ворочаю языком во рту, приподнимаюсь на локтях и выдыхаю, когда на прикроватной тумбочке замечаю стакан с минералкой и новенький нетронутый тюбик энтеросгеля.

Кровать подо мной просто огромная, постельное белье черное с серым и приятно хрустит чистотой. Только вот на соседней подушке все равно знакомый мне запах острых, как бритва, ирисов.

Набираюсь смелости и, пожелав себе удачи, приподнимаю покрывало. На мне трусики и лифчик, все красивое, с кружевами, я же собиралась покорять мужчину своей мечты. А оказалась во всей этой новенькой красоте в кровати Бармаглота. Пьяная. В хлам.

Когда-нибудь я буду рассказывать внукам, что была той еще шалуньей в молодости.

Я выдавливаю порцию геля в ложку, проглатываю, стараясь не думать о том, что на вкус это как силикатный клей, быстро запиваю водой и снова лезу под одеяло. С головой. Потому что стыдно.

Когда открываю глаза в следующий раз, в комнате до сих пор никого нет, и я даже не знаю, который час, потому что жалюзи плотно закрыты и в доме вообще ни звука. Но, по крайней мере, в этот раз на моей бедной головушке ничего не жарили, разве что подогревали тот несчастный подгоревший омлет.

Хотя, какие-то звуки я все-таки слышу.

Голос Бармаглота. Где-то за закрытой дверью. Что говорит — не разобрать, но явно старается сдерживаться, то и дело рыкая на кого-то на том конце связи.