Забава для мажора

Я не знаю даже, где. Он хотел рядом с папой и бабушкой, но… но ведь из родных у него была я, а я в эти дни лежала в больнице. Во вторую ночь местные девочки в туалете избили так, что я не могла встать с мокрого кафеля. Мокрого от моих слез и капель крови.

Мне не с кем поделиться своей болью. Некому сообщить, где я. Ведь телефон остался в прихожей. Телефон, билет и цепочка… Всё то, что связывало меня с…

… Это жестокий мир детей. Страшнее, чем мир взрослых. У детей невозможно просить пощады. Они просто не знают этого слова."

"Опустив голову, прохожу мимо зеркала возле кабинета заведующей. Страшно посмотреть на себя. От волос осталось… почти ничего не осталось. Их срезали чужие руки в ту ночь.

— Жемчужная, проходи. Повезло тебе, пришло распределение в детский дом в области. Собирай вещи.

Молча киваю и выхожу. Здесь никто никого не задерживает, чтобы спросить хотя бы « как ты?». И да, мне действительно повезло: обычно распределения ждут месяц и чуть больше. А я уеду из этого ада уже сегодня.

Я слышала, что в детском доме будет проще. Там нет столько жестокости, нет столько уличных подростков, которые готовы порезать и плевать им на законы. Там… там тоже тяжело, но ведь человек ко всему привыкает, да? Я привыкла каждое утро ждать. Ждать, что он найдет меня и придет. Хотя бы для того, чтобы посмотреть в мои глаза и сказать, что выбрал другую.

Это глупое ожидание. О таком не сообщают лично. Да и уж в здравом уме никто не поедет из—за такой малости в страшное место.

Но вместе с ожиданием в уголке сердца теплится надежда, что всё было неправдой. Не мог он так…

36.1.

Артём.

Спустя 9 дней после аварии.

Больно глазам. Слабый свет режет и не дает разлепить веки.

Всё тело болит, словно пропустили через мясорубку. В голове гудит. Хотя нет. Пищит. Мерзко и монотонно.

Мысленно стиснув зубы, приоткрываю глаза и смотрю вперед. Приходится приложить усилия, чтобы сфокусировать взгляд и понять, кто сидит рядом.

Сидит рядом. Соображаю очень медленно. Человек поднимает голову, и я смотрю на человека, безумно похожего на отца.

Пытаюсь спросить, где я. Но из горла вырывается слабый стон. Видимо, его хватает, потому что мужчина дергается ко мне, потом куда—то в бок. Я его не вижу. Но начинаю ощущать присутствие.

— Сынок.

К моему лицу прикасаются теплые руки. Вдыхаю знакомый с детства запах. Папа.

Хочу спросить, где же мы все—таки находимся. Но выходит одно мычание.

— Тише, сын, тебе пока… — слышу, как отец сглатывает, — нельзя говорить.

В моей голове всё это происходит очень медленно. На деле, наверное, не больше минуты.

Вокруг раздаются чужие голоса, мельтешат чужие лица. Меня трогают, слушают, спрашивают, просят моргнуть, следить за светом. Очень много всего. Очень тяжело.

Веки закрываются, и я вновь уплываю в темноту.