За тобой

Все всё понимали, как говорится…

Как бы то ни было, они вкусно позавтракали и отлично провели день, катаясь по окрестностям, навещая какие-то памятные места, забредая в музеи и просто прогуливаясь по нарядным пёстрым улочкам раскинувшегося на реке города. Впечатлений было море. Устали. Особенно Родион. Давид сам приложил руку к тому, чтобы окончательно вымотать парня. Он и в машинке того катал на набережной, и на карусели, подбрасывал его к небу и бегал с ним наперегонки, надеясь, что сынок, устав, проспит всю ночь до утра. И не станет подскакивать с петухами, как накануне, дав им с мамой чуть больше времени друг для друга.

А ещё он купил вина. Хорошего, если верить Ольге. Понятное дело, что туристам на каждом углу впаривали какой-то суррогат, но их хозяйка знала местечки, где можно было купить чего-то стоящее.

— Из шелковицы… Надо же. Я никогда не пила. А ты? — затараторила Бэлла, когда, наконец, они остались дома наедине. Давид вытащил поближе к речке добротный деревянный шезлонг. Было решено устроить поздний ужин, так сказать, на природе. Пригодилась и толстая-толстая свеча, которую он нашёл в шкафчике за бутылкой нерафинированного подсолнечного масла.

— Не помню.

— Пойду Родьку проверю.

— С ним всё хорошо. Спит без задних ног. Я же только из дома.

Давид чиркнул спичкой, поднёс к свече. Фитиль загорелся с громким треском, и непроглядную практически темень озарило мягкое колеблющееся свечение.

— Ты прямо профессиональный соблазнитель. Вино, свечи… — опять решила спрятаться за бравадой Бэлла.

— Не думаю, что профессиональный. В жизни никого намеренно не соблазнял. Ч-чёрт…

— Что такое?

— Нога. Находились мы — будь здоров.

Давид пригубил вина. Бэлла последовала его примеру. Отставила стакан. Древний такой, еще гранёный. Взволнованно провела по волосам.

— Сказал бы, что больно — вернулись бы раньше.

— Да нет, оно ж не сразу проявляется. Иди сюда…

Она поколебалась, но все же села к нему на колени.

— Разве так не больней? Когда давит…

— Если мне и больно, то совершенно в другом месте. Угадай, в каком, — усмехнулся Гройсман. И, не давая ей испугаться или ещё чего похуже, резко сменил тему: — Обожаю, как ты пахнешь.

— Давид… — она поёрзала аккурат на его стояке, и, осознав это, замерла.

— Продолжай… Это очень приятно.

— Так?

— Если ты меня оседлаешь, будет хорошо и тебе.

Давид не думал, что она решится. Но Бэлла сумела его удивить. Встав с него, будто пьяная, она нащупала забытый на столике стакан, осушила тот одним махом и вплотную к нему подошла. Он сидел. Она стояла. На уровне его глаз был её живот… Давид потёрся о него лицом, открытым ртом, сжал в ладонях её ягодицы. Опустился по ногам, сгрёб в жменю подол платья и потянул вверх. И секундой спустя целовал уже её обнажённую кожу.