За его спиной

Боль в виске становится невыносимой, и я сдавливаю голову пальцами, покачиваюсь… Идея сойти с ума все больше кажется привлекательной…

Но чернота неожиданно становится плотной, обнимает меня со спины и шепчет на ухо хриплым, прокуренным голосом:

— Ну чего ты, котенок? Испугалась? Устала? Сейчас я свет…

Его руки на плечах, словно теплое, ватное одеяло, которым меня когда-то укрывала бабушка и на печку-лежанку отправляла, если внезапно после речки подхватывала сопли…

Бабушка умерла, когда мне было десять, и я забыла, честно говоря, уже и ее лицо, и голос ее… А вот это ощущение защищенности, тепла, обволакивающего, хранящего, неожиданно вспомнилось.

Бродяга попытался убрать ладони, но я торопливо положила сверху пальцы, сжала, не в силах запротестовать, но пытаясь хотя бы так, хотя бы невербально дать понять, что не хочу, чтоб он отодвигался. Что мне не страшно только здесь, рядом с ним, за его спиной…

Я очень боялась, что он не поймет этого, а я не смогу правильно сказать…

Но Бродяга понял, замер послушно, только ладони его стали еще тяжелее, плотнее легли на плечи, уже не ватным одеялом, а оковами… Не болезненными, а просто тяжелыми. Удерживающими.

Он засопел едва слышно, а затем чуть сильнее прижал меня к груди, обволакивая своим запахом, таким неповторимым, мужским, защитным.

— Не бойся, Ляля, — тихо проговорил он, — в случае чего… Ты только свидетель…

Наверно, он думал, что я боюсь именно этого, ответственности за произошедшее, потому и сказал так.

Но я лишь только всхлипнула от простого понимания: если нас найдут, то его заберут. От меня. И даже сама мысль, что Бродяга может неожиданно исчезнуть из моей жизни, была до такой степени пугающе-болезненной, что я снова затряслась, зубы застучали, никакой возможности это контролировать не было.

Бродяга, поняв, что сказал что-то не то, торопливо развернул меня к себе, опять приподнял за подбородок, хотя не знаю, что он там видел, в этой черной патоке осенней ночи, сказал тихо:

— Ты чего? Ну-ка, успокаивайся… Никто нас не найдет…

— Но полиция… — прошептала я.

— Решим.

— И… Отец Марата…

— Разберемся… Нам, главное, ночь пересидеть и связь найти. А это только утром… Потерпишь?

Я кивнула, жесткие пальцы скользнули, чуть помедлив, по шее вниз, а затем пропали…

И эта потеря ощутилась острой опять, больной.

Всевышний, я без него и минуты не могу! Не могу!

Неосознанно подалась к нему, наощупь, слепо вытянув перед собой ладони, но Бродяга как-то очень тихо, легко, скользнул в сторону, только теплый ветерок дал понять, что оно было, это движение.