За его спиной (СИ)

А другое — когда за своё…

Страшная его слава прочно летела далеко впереди него…

— Хазар! — заорал, не выдерживая, Аминов, — это ошибка! Ошибка! Давай договоримся!

Но Хазар прошел мимо, даже не задержавшись взглядом на недавнем партнере.

Он для него уже не существовал.

— Ар, забирай Ляльку, нечего ей тут… — Каз, видно, получив какой-то невербальный сигнал от босса, поспешно загородил Аминова, все еще взывающего к каменной спине Хазара, от посторонних взглядов.

А Бродяга, очнувшись и больше не слушая моих возражений, опять поднял меня на руки и понес к выходу.

Я смотрела через его плечо на то, как Аминова упаковывают в наручники, а он, перестав звать Хазара, просто утробно воет, словно зверь, попавший в ловушку и осознавший, что это все. Смерть.

И нет, мне не было его жаль.

В машине Бродяга, перед этим тщательно ощупав и расспросив на предмет повреждений и кровотечений и убедившись, что медпомощь мне срочно не требуется, посадил меня на колени, пристегнул нас обоих ремнем безопасности, а затем, когда мы тронулись, обхватил так, что я могла только дышать, но уже не шевелиться.

— Котенок… — прошептал он, уткнувшись мне в висок, — котенок… Я чуть не сдох… Не делай так больше…

— Я не хотела… — начала объяснять я, но Бродяга засопел и закрыл мне рот губами.

Я задохнулась от волнения и сладости, что дарил его поцелуй, выпростала ладони, которыми до этого держалась за ворот его рубашки, и обняла за шею, с наслаждением зарываясь пальцами в отросшие на затылке волосы.

Мой Бродяга прилично оброс, стал таким невозможно стильным, брутальным, красивым до боли… И как я раньше этого не замечала? Или замечала, но просто как-то… привыкла, что ли?

А сейчас я гладила его, трогала и не могла натрогаться, словно заново узнавая этого человека.

Сильного, красивого, моего. Полностью моего.

— Не отпущу больше… — шептал он, вжимая меня в себя, словно спаять нас хотел воедино, навсегда, — ни за что… Если бы с тобой… Я бы сначала всех положил, а потом на твоей могиле сдох… Как пес…

— Дурак какой… — забормотала я, суеверно пытаясь сделать сделать знак отвода беды, — дурак… Даже думать так не смей… Мы будем с тобой долго-долго жить…

Я принялась гладить его по голове, по щетинистым щекам, по шее и бормотать, тихо-тихо, напевно, как моя мама когда-то мне говорила, когда хотела успокоить.

За окном летели деревья, мы неслись по ровной дороге прочь от этого жуткого места, в наш дом, туда, где нам так хорошо было, так спокойно…

Бродяга затих, только сердце его размеренно стучало, я положила руку на его грудь, и оно принялось толкаться мне в ладонь, как крупноголовый щенок лобиком, доверяя и доверяясь.