За миг до полуночи

Не то все разворуют. Бьюсь, бьюсь, а все одно никакого толку. Не могу я так. Сердце ноет. Добро жалко.

И Петр Рябов сжал огромный кулак. На его лице было написано отчаяние. Люся с уважением посмотрела на мужа: хозяин. И не пьющий. Не любят его в деревне, хотя и уважают.

– Что ж, – сказала она. – Жить есть где. Работу найдешь. Переезжай.

Но не сразу Петру Рябову удалось переехать в Москву. Не отпускали его из колхоза. Председатель долго уговаривал остаться, сыпал обещаниями, но Рябов был непреклонен. Уеду. Наконец, договорились: до осени. Уберешь урожай – и на все четыре стороны. А пока лето на дворе – работай. Делать нечего, Люся осталась одна с ребенком. Девочку назвали в честь прабабушки Петра Рябова: Асей. Люся не возражала. Как муж сказал, так тому и быть. Ася – это как у Тургенева. Хорошо!

Когда муж уезжал, у нее загноился шов. Но Люся ничего не сказала. Она привыкла терпеть. Думала только об одном: как бы шов не разошелся. К вечеру у нее поднялась температура. Это уже было похоже на осложнение. В больницу положат, как пить дать. А что будет с Асей? Тоже в больницу? Девочка такая слабенькая, за ней нужен хороший уход. А ну как матери станет совсем плохо? Люся через каждые полчаса мерила температуру, рассматривала набухший, побагровевший шов и по ее лицу катились слезы. Что делать? В «скорую» звонить? Чтобы забрали? И когда Люся пришла в отчаяние, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Ная.

– Я слышала от Ады, что ты родила, – сказала она. – Извини, закрутилась. Вот, пришла поздравить.

И Ная протянула букет. Люся молчала.

– Ну что, подруга, мировую? Что молчишь?

Опираясь на плечо подруги, Люся вошла в комнату, где пищал ребенок.

– Девочка? – спросила Ная. – Как зовут?

– В честь прабабушки Петра.

– Кесарево мне делали. Шов болит. Температура поднялась, – тихо сказала Люся. – Уж и не знаю: что теперь делать?

– Что ж Петя тебя бросил в таком состоянии? – усмехнулась Ная.

– Я ему ничего не сказала. Что загноилось.

– Дуреха! Ну, ладно. Справимся.

И Ная, действительно, помогла. Еще две недели Люсе было плохо. Болел шов, держалась температура. Она ходила в больницу, на перевязку и промывание. Обошлось. Ная стирала пеленки и развешивала их на балконе, спускала вниз тяжелую коляску, ходила в магазин за продуктами. Потом Люся узнала, что подруга взяла отпуск и потратила весь на нее. Ада заходила редко. Стас, который всегда был при ней, капризничал, постоянно дергал маму за руку:

– Пойдем, мама! Пойдем!

Ада злилась, шлепала его, отчего мальчик заливался ревом.

– Ну зачем ты так? – укоризненно говорила Люся.

– Я посмотрю, как ты со своей будешь. Когда подрастет.

– И пальцем не трону.

Ада кривила губы. Похоже, что материнский инстинкт в ней так и не проснулся. С мужем она постоянно ссорилась, на ребенка кричала.