Цыганочка, ваш выход!

Вырос он и в самом деле красивым, даже чересчур – на взгляд Беркуло, который никак не мог понять, в кого младший братец уродился таким красавчиком. Он сам и Мирча были на одно лицо: широкие брови, жёлтые, как у котов, глаза, морды, будто рубленые топором… Девкам и посмотреть не на что. А Илько оказался высоким и стройным, с большими, полными бархатного блеска глазами, с тонкими чертами смуглого лица: девушки заглядывались на него не шутя.

– Женить тебя, что ли, вправду поскорей? – в шутку спрашивал Беркуло. Илько сердился, отмахивался:

– Нужны они мне… дуры! Лучше бы мы с тобой на настоящее дело сходили! Беркуло, а?

– Тебя мне только в деле не хватало… – бурчал тот. – И какая от тебя там польза будет?

– Ну! Увидишь какая! Я и стрелять умею, у меня обрез есть!

Что-то делать уже действительно пора было. Женщины с детьми едва-едва набирали по обнищавшим станицам еды на ужин. Кежа, прежде главная кормилица в семье, выглядела совсем измученной. Вечерами, вернувшись в табор, она падала на перину в шатре и подолгу не вставала: ужин готовили её подрастающие дочери. А дни шли за днями – ясные, долгие, летние. Тянулась по обочинам дороги рыжая, уже сожжённая яростным июльским солнцем степь. Плыли высокие облака по выцветшему от зноя небу, дрожал горячий воздух, сверкала в полдень донская вода. Изредка гремела, прибивая сухую пыль на дороге, короткая гроза, оставляя после себя поникший ковыль и радугу в полнеба. День за днём Беркуло привыкал к своей прежней жизни, к тому, что не нужно – пока, слава богу, не нужно! – никуда бежать, каждый миг ожидая горячего свинца в спину, а ночью можно спокойно спать в шатре или прямо под звёздным небом. И, вскакивая среди ночи от дурного сна, видеть над собой это небо, а не тюремную решётку или низкий серый потолок. Слушать тихое фырканье лошадей из мокрой травы и сонное дыхание сына рядом. Беркуло знал, что со дня на день этот рай кончится, что он вот-вот вернётся к лихим ночам и чужим деньгам, что по-другому не может быть… Но, господи, попозже бы, с тоской думал он, засыпая каждый вечер перед гаснущим огнём и (ничего не мог с собой поделать!) вспоминая тихую песню Симки. И сама Симка приходила к нему в сиянии цветущей степи, среди маков и гусиного лука, смеющаяся, с тонкими руками, с громадными чёрными глазами. Девочка… Кончилось всё. И начаться не успело, а уж кончилось. Бог с ней, молодая ещё… Только вот сердце всё болит и болит.

– Луна, говорю, ушла! Пора нам!

Он очнулся от своих мыслей, поднял голову. Бледная горбушка луны в самом деле спряталась за облаком, и тянуть уже было незачем. Беркуло встал, передёрнул плечами, сжал покрепче свою дубинку, повернулся к сыну. И сказал так, как ему самому пятнадцать лет назад говорил старший брат:

– Если что, щяворо, – свисти.