Цыганочка, ваш выход!

Быстро опомнившиеся бойцы окружили ящики и раненых, и перепуганная Симка не увидела, кто из них сильным толчком отправил её под телегу.

Она ничего не могла понять: голова взрывалась от грохота пальбы, которой, казалось, конца-краю не будет, от яростных криков и брани, от топота лошадиных копыт. Сообразив лишь одно: на них напали, сейчас всех постреляют и её, Симку, вместе со всеми, – она скорчилась в комок, прижалась к колесу телеги и зажмурилась. «Ой, дура я, ой, дура… Ой, сидела б лучше в таборе… Ой, пусть хоть с железом на ногах… И когда же это кончится-то, дэвла, дэвлушка…» Симка не видела, как падают с лошадей бойцы; не видела, как из разбитого выстрелом ящика высыпаются золотые монеты, из другого – белая струя муки; как валится с горестным, почти человеческим плачем совсем рядом с телегой убитая лошадь… как возле неё падает навзничь Рябченко и как Ванда Коржанская с оскаленным лицом, заслонив собою командира полка, палит из своего револьвера.

– Григорий… Матка боска, Григорий! Езус-Мария, Григорий, что, что? Эй, Чернецов, Волбенко, уходит! Стреляйте, чёрт возьми, уходит! Вот! Вот! Вот!!!

Крики, ржание, вопли, грохот, стоны… и внезапная тишина. Тишина такая резкая, что у Симки зазвенело в ушах.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем девушка решилась открыть глаза. Рядом уже слышались встревоженные и злые голоса бойцов, поднимавших своих раненых. И от слов Чернецова, произнесённых глуховатым и сочувственным тоном, Симка выпрямилась так резко, что ударилась головой о тележное дно.

– Ванда Леховна, оставьте уж… Всё. Ничего не поможешь тут.

Осторожно высунувшись, она увидела, как Чернецов и ещё один, совсем молодой мальчишка в залитой кровью рубахе, бережно пытаются поднять с земли Коржанскую. Она увидела лицо комиссара: белое, запрокинутое, искажённое гримасой такой боли, что у Симки мороз пробежал по спине. Уже понимая, что случилось, она опустила взгляд и увидела лежащего на земле Рябченко.

– Ванда Леховна, одно хорошо – сразу насмерть, – утешающе гудел Чернецов, рассматривая круглую красную ранку на виске комполка. – С таким не мучутся, враз помирают. Охти, парни из полка расстроются… Стоящий командир был, мало таких осталось!

Коржанская молчала, стоя неподвижно и сжимая в кулаке обшлаг своей кожаной куртки. В другой руке у неё намертво был стиснут револьвер. И потрясённая Симка видела, что глаза у товарища Ванды сухи и холодны и лишь на резко обозначившихся скулах яростно, по-мужски дёргаются желваки.

– Кто ещё?.. – отрывисто спросила она.

– Из наших – Харченко, из полка – Хромов и Воронихин. Прохор, ты там что зажимаешь – ранетый? Кого ещё зацепило? Ну вот, и поранетых трое.

– Так, царапнуло… Ванда Леховна, надо возвращаться. Перевязаться… Ребят похоронить. И товарища комполка.