Цыганочка, ваш выход!

Как ловко и сильно били пятки в холодную, схваченную заморозком землю, как взлетали крыльями руки, как свободно дышалось, и даже недавний страх, казалось, вылетел из сердца и унёсся в свежее, ледяное утреннее небо! Симка выделывала примерчик за примерчиком, шла ходочкой, отстукивала тропаки, била «метёлки», плела грязными ногами «верёвочку», мелко дрожала плечами – вокруг неё уже собрался, казалось, весь полк. Фальшивая тальянка медведем ревела в руках Лещука, а веснушчатый Сидор, сдвинув на затылок будёновку, уже примеривался шаг в шаг за смеющейся Симкой под хохот товарищей.

– Давай-давай, мой раскрасавец, давай, яхонтовый! – подбодрила Симка, которую очень насмешил смущённый вид бойца: было очевидно, что «раскрасавцем» его назвали впервые в жизни. Но оправился Сидор быстро и, взлетев перед цыганкой в воздух, ударил лихой чечёткой.

– Что это за собрание, товарищи?

Тальянка смолкла. Запыхавшаяся Симка остановилась, оглянулась. Прямо перед ней стояла Ванда Коржанская, а возле неё спокойно улыбался комполка Рябченко.

– Симка, ты что здесь делаешь? – удивился он. – Сбежала из табора?

– Вот, полюбуйтесь на своих орлов, товарищ комполка! – сердито сказала Коржанская. – Заставляют плясать перед собой голодного ребёнка!

– Лещук, Лыбатько, совесть где? – укорил Рябченко, но в его чёрных глазах скакали чёртики.

– А мы чего, товарищ комполка? – обиделись красноармейцы. – Она сама пришла да как начала отбивать! Гармошки не слыхать было!

– Товарищ комполка, её надо отвезти в уезд, – решительно сказала Коржанская, беря за руку оробевшую Симку. – А оттуда переправить под Харьков, в детскую колонию. Её в таборе держали закованной в кандалы! Ваши цыгане, которых вы так обожаете! Девочке шестнадцать лет, а она безграмотна, это же нужно что-то делать! Вот, она сама говорит, что хочет учиться, так ведь?

– Угу! – подтвердила Симка, переводя дыхание. Рябченко чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Вместо этого он обратился к Коржанской:

– Стало быть, всё же поедете завтра?

– Думаю, тянуть не стоит. И так откладывали до последнего. Возьму пятерых своих – и будет. А девочка доедет с нами. В Новочеркасске сдам её в местный Наробраз. – Она повернулась к Симке. – Идём. Да не бойся, глупая, поживёшь пока со мной. Не с бойцами же оставлять тебя!

Симка вздохнула и, улыбнувшись напоследок через плечо красноармейцам, пошла следом за комиссаром.

Оказавшись в светлой горнице, кажущейся ещё больше из-за того, что в ней почти не было мебели, Симка осторожно встала на пороге. С бревенчатой стены на неё смотрел портрет Ленина, рядом с Ильичом висела на гвозде кожаная куртка, прямо под ней на полу валялась груда нестираной одежды. Около стола стояло неожиданно роскошное кресло с новой обивкой из зелёного бархата.