Цыганочка, ваш выход!

Солнечный луч широкой полосой лежал на потёртом паркете, горел на кумачовой скатерти, покрывающей длинный стол комиссии. Никто из десятка усталых людей, сидящих за этим столом, не был знаком Нине. Пожилая машинистка с недовольным лицом, увидев её, коротко простучала на машинке и снова отвернулась к окну. Председатель комиссии, седой человек в довольно приличной шевиотовой паре, что-то пометил на листе бумаги перед собой, поднял на Нину взгляд… и неожиданно улыбнулся.

– Товарищ Баулова… Антонина Яковлевна? Таборная цыганка?

– Да, – улыбнувшись, сказала Нина, внутренне холодея при мысли о том, что эта явная ложь сейчас написана у неё на лбу.

– Очень приятно. Мартынов Сергей Георгиевич. Кто ваши родители?

– Они умерли. Отец был лошадиным барышником, мать гадала.

– А вы, выходит, хотите быть артисткой?

– Я и была ею… Несколько лет пела в хоре в Грузинах, у родственников.

– Вот как? – удивился Мартынов. – Отчего же вы не пришли со своим хором? Ольга Серафимовна, кажется, грузинские цыгане у нас прослушивались на днях?

– Потому что я с ними больше не выступаю. У меня свой репер… свои песни, таборные, народные, и…

Нина запнулась, чувствуя, как невыносимо горят лицо и шея. «Боже, как глупо это всё придумано, как я только могла согласиться… О-о, позор какой…»

– Всё отлично, Ниночка, всё отлично, держитесь… – послышался сзади ободряющий шёпот Кленовского. – Моня, улыбайся по-цыгански, болван!

Несмотря на серьёзность момента, Нина усмехнулась, и председатель комиссии улыбнулся ей в ответ.

– Стало быть, кочевали шумною толпой, Антонина Яковлевна?

– Именно, – настороженно подтвердила Нина.

– Ну, так спойте нам… что-нибудь ваше, народное, кочевое, с удовольствием послушаем. – Мартынов откинулся на спинку стула, и Нина, испуганно посмотрев в его осунувшееся от усталости лицо, увидела на нём самый искренний, живой интерес. Другие члены комиссии тоже смотрели внимательно. Молодой парень в тельняшке самого уличного вида, сидящий с краю, даже выдвинулся из-за стола вместе с табуреткой поближе к артистам и широко улыбнулся.

И с этого мгновения страх Нины исчез. И члены комиссии, и душный зал, и стол под красной скатертью словно исчезли тоже. «А, плевать! Не понравится им – уйду, вот и всё! Со службы, слава богу, не уволилась… Пропади они пропадом!» Нина кивнула своим музыкантам – и рояль под пальцами Иды Карловны рассыпался острыми и лёгкими аккордами, лукавым перебором вступила гитара, и зашлась головокружительным пассажем Монина скрипка.