Васильевич. Книга вторая. Князь Серебряный

Миномёты? Ну, вот тут ещё не ясно больше их стало или меньше. По количеству меньше — было двенадцать. Но теперь калибр ширше. У него теперь есть четыре восьмидесятипятимиллиметровые и четыре стомиллиметровые. Плюс две старенькие пушечки — тюфяки, которые переделали в стодесятимиллиметровые миномёты. Десять против двенадцати, но если в килограммах порохового заряда считать, то раза в три — четыре больше.

Намного хуже, чем весной, с дробовиками — тромблонами. Их двадцать два. Ильин сделал двадцать, один был у Егорки и один у князя Серебряного, он им перед своими ближниками хвастал, выпросив у Юрия Васильевича. Недавно наведался в Кондырево с проверкой. Дума его отправила посмотреть, чем тамось неугомонный отрок занимается. Ну, Бородин назад тромблон у князя и изъял, всё, мол, баста карапузики, кончились арбузики, это не подарок был, а «подержать». Вертай взад. Князь подозрительно глянул на Юрия Васильевича, но дробовик вернул. Посмотрел, как пацаны на плацу «ходят» на руках, покачал головой и собираться начал, дескать, пора мене, Юрий свет Васильевич, скоро к Рязани с Большим полком выхожу, вторым воеводой я теперь там, — и грудь могутная колесом. Здоров, чертяка, соплёй не перешибёшь.

Ого. Повысили. Резко, причём. Если переводить на звания, как это Боровой для себя делает, то с подполковников сразу в генерал-майоры взлетел Василий Семёнович.

— Встретимся в Рязани! — не сказал ему князь Углицкий.

По людям, как и предполагал Юрий Васильевич, даже сто пятьдесят человек не набралось. Двадцать московских дворян и их боевых холопов, девяносто два дворянина с послужильщиками из Калуги и её окрестностей и двадцать четыре пацана из потешного войска. Правда, девять ещё лекарей. Василий Зайцев с учениками и Исса Керимов со своим мальчишкой.

Боровой с радостью весло ворочал. Нравилось ему эта слаженная тяжёлая работа. Целый день понадобился, чтобы перестали люди сбиваться с ритма и мешать соседям, ударяя своим шаловливым вес… Ай. Тут историк Боровой впервые с таким название столкнулся. Как-то мимо проходило раньше. Веслом никто весло не называл. Орудовали все бабайками. И почему так непонятно. Есть куча слов, что поменяла значение со временем, но вот в данном случае не ясно, что к чему. Ягодица, например, как и ланиты — это щека. А урод — это первенец мальчик в семье. Первый у рода. Ну, тут понятно как бы, а вот бабайка?

А, ещё каждый день в походе Юрий Васильевич сталкивался с необычно применяемым словом для ушей человека двадцать первого века. Подонки — это не гады эдакие, а остатки каши на дне котелка. Мол чур, подонки мои.

На третий день пути они попали в заболоченное место и утром вдруг с этих болот такой туман набросился, что своего носа, скосив глаза, и даже окосев, не увидишь.