Встречный бой штрафников

Вот она почему-то оставила свою ношу, села на снег, поправила сбившуюся на затылок шапку на белом меху, и на четвереньках поползла за сосну. Там лежал еще один раненый, и она принялась перевязывать его. Похоже, ни того ни другого бросать она не хотела. Тащила, выбиваясь из сил, обоих. По очереди, от сосны к сосне. Словно понимала, что за нею следят из сарая, с любопытством наблюдают поверх прицелов, и что, если она утащит одного, этого минутного исчезновения ей не простят. Почему иваны ей не помогают? Бальк ждал, что соседний расчет вот-вот заменит ствол, и тогда Пауль снова откроет огонь по гряде сосен. Это был его сектор. Запретить ему стрелять туда, где только что атаковали русские, он не мог. Но наверняка Пауль и сам видит, кто перед ним в соснах. Пусть сам решает, как поступить. Это его война.

Война, размышлял Бальк, оставляла им небольшую возможность для личного выбора. Но все-таки оставляла. И выбор, чаще всего, был небольшой – между жизнью и смертью. А значит, выбирать почти не приходилось. Два месяца назад, в лесу под Оршей, когда ему сунули в руки чужую винтовку и поставили в шеренгу отделения, которое должно было расстрелять старика и его слабоумного сына, Бальк тоже мог выбирать. И тот выбор был менее жестким. Между совестью и честью солдата вермахта и бесчеловечным приказом вестфальца, командовавшего расстрельной группой. Только и всего. Что мог сделать с ним тот ветеран унтер с нашивкой «Вестфальский гренадер»? Да ничего. Сказал бы что-нибудь оскорбительное и в строй вместо Балька поставил другого. Доложил бы потом гауптману. Но дальше начальника поезда это бы не пошло. Но Бальк остался в строю. Там он выбрал выстрел. Быть может, им владело чувство мести за тех парней, которых они вынесли из вагона и сложили на перроне в Борисове. Но старик с сыном не имели к той истории никакого отношения. Был и еще один миг для выбора: когда Бальк обнаружил в повозке под подстилкой немецкую фляжку. Если бы он не показал ее унтер-офицеру, тот, скорее всего, отпустил бы тех бедолаг домой. Но Бальк поступил так, как предписывалось поступить солдату вермахта."

"И теперь перед глазами стоял старик. Губы его сводила гримаса надвигавшегося ужаса, а голова дергалась, как будто существовала сама по себе, отдельно от туловища. И эти подергивания казались насмешкой над солдатами, обступившими обреченных. Седая голова русского насмехалась над их оружием, над командами, которые отдавал унтер-офицер, и над исходом, который уже предопределен. Она теперь насмехалась над одним из тех, кто стоял в шеренге. Интересно, внутренне поморщился Бальк, думает ли еще кто-нибудь из тех, кто тогда стоял рядом с ним, о том же. Или старик приходит только к нему. Возможно. Ведь во время расстрела напротив старика стоял именно он, Бальк.