Встречный бой штрафников

Но когда ты одинок… – И Зимин снова сморщился в мучительной улыбке.

Они продолжили свою заурядную русскую пьянку. Их откровения после каждого выпитого глотка становились все отчаяннее и опаснее.

– Все рухнуло, дружище, – сказал Зимин. – Давай это признаем как неизменное. И попытаемся извлечь из этого еще один урок. Нам будет легче, когда тут, вот тут, где мы сейчас сидим и наслаждаемся уютом абсолютной безопасности, будут лететь с неба горящие обломки. Мы хотели вернуться в Россию, как капитаны. Как там, у твоего любимого поэта? Пусть безумствует море… Ну, как там дальше? Ты должен помнить.

Радовский махнул рукой, поморщился.

– Нет-нет, вспомни, пожалуйста, это очень важно.

И Радовский, уступая другу, процитировал:"

"– Пусть безумствует море и плещет,Гребни волн поднялись в небеса —Ни один пред грозой не трепещет,Ни один не свернет паруса…– Вот тут мы, дружище, и попались! Мы мнили себя Одиссеями! Капитанами! Царями, возвращающимися на свою родную Итаку! Мы грезили о своих имениях с тучными стадами и с просторами, засеянными хлебами. Мы были уверены, что Пенелопа верна, что никто не осквернил наше ложе. Но все, дорогой мой, оказалось не так. Женихи оказались хитрее и сильнее. Да и Пенелопа…

Радовский жестом прервал его, потянулся за бутылкой, быстро плеснул коньяк на дно фужеров и сказал:

– Давай, Вадим, выпьем, за Пенелопу.

Зимин удивленно посмотрел на друга. Хотел что-то сказать, но передумал. Выпил вслед за Радовским. Но погодя все же спросил:

– Ты сказал, что она пропала без вести.

– Да.

Зимин мотнул головой, поморщился. Сказал:

– Как у вас в абвере все сложно. Все покрыто каким-то мраком. На всем лежит вуаль. – И он сделал нелепый жест. – Вы великие мастера… – Но не договорил.

Радовский ухватил его руку и сказал:

– Лучше давай поговорим о наших Fraulein.

– Ты прав. К черту войну! Я позвоню девочкам. Мы продолжим. Не думай, они из хороших семей. Шалуньи. Как это по-немецки… Schelmerei.

– Да, по сравнению с тем, что на фронте делают их мужья, отцы и братья, это всего лишь невинная шалость в пределах игры жизни.

– Шалость с русскими офицерами, во время войны – это серьезное преступление против нации. Даже, как ты выразился, в пределах игры жизни.

– А мы с тобой разве русские офицеры, Вадим?

– Странно, что ты об этом забыл.

– Я не забыл. Я просто думал, что ты пьян.

– Я всегда пьян. И всегда трезв. Так звонить мне нашим шалуньям?

– Звони.

Через несколько дней он стоял перед своим шефом, оберстом Эрвином фон Лахоузеном-Вивермонтом. Руководитель Управления Аусланд ОКВ Абвер-2 был вежлив и внимателен. Вопреки ожиданиям, его совершенно не интересовали подробности последней операции, гибели группы и перехода Радовским линии фронта.