Все дьяволы здесь

– Как вы понимаете, месье, у нас есть доступ к материалам, закрытым для публики. Эти материалы по самым разным причинам были засекречены после войны.

Арман напрягся, как боксер, готовящийся к удару.

– Материалы, найденные в наших архивах, рассказывают другую историю, – сказала Фонтен. – Его семья действительно погибла во время войны. Его мать, брат и сестра – в Дрездене. Его отец и дядя выжили во время войны, но их расстреляли русские.

– Они были высокими чинами гестапо, виновными, по словам русских, в отправке в лагеря тысяч заключенных.

Арман сидел совершенно неподвижно. Онемевший от изумления. Почти слепой и глухой. Все его органы чувств перестали действовать. Он не дышал. Не моргал. Услышанное было гораздо хуже того, что он ожидал или воображал. К чему он приготовился.

Ложь была настолько чудовищной, что он потерял контроль над собой.

А потом перед его мысленным взором возник образ его бабушки Зоры. Она смотрела на Стивена так, словно сам дьявол вошел в дом.

Знала ли она что-то? Чувствовала ли что-то?

Но нет. Это было невозможно. Просто невозможно.

Вздрогнув, как человек, внезапно очнувшийся ото сна, Арман вернулся в мирную столовую в квартире его сына в Париже. Через тюлевые занавески в комнату проникал рассеянный свет, придавая ей какой-то неземной вид.

– Это неправда, – наконец выдавил из себя Арман.

– Могу показать вам документы.

Он кивнул. Зная, что должен их увидеть, но не желая этого. Ему хотелось вернуться на час назад, когда все было только ужасным, а не чудовищным.

– Даже если это правда, то, что вы сказали о его отце и дяде, это не означает, что Стивен в чем-то участвовал. Он бежал во Францию. Сражался в Сопротивлении.

– Так ли? – спросила Фонтен. – Вы уверены? Если он солгал о своей семье, может, и об этом солгал.

– То, что он нам рассказывал, правда. – Логика отказывала Гамашу. Боевые кони рвались в поле. – Ему девяносто три года, он борется со смертью на больничной койке после покушения на него, а вы здесь… вы… нападаете на него с другой стороны? С этими дикими обвинениями, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть? Да господи боже мой!

Бившие копытами кони вырвались на свободу.

Жан Ги дернулся. Он редко слышал, чтобы Арман Гамаш кричал. И никогда, ни разу не слышал, чтобы он бранился.

А теперь шефа чуть ли не трясло от ярости.

Ирена Фонтен улыбнулась. Она попала в больное место, как и предсказывал Дюссо. И не просто попала, а задела нерв.

Когда она обвиняла в убийстве его детей, Гамаш оставался спокойным, сдержанным. Но обвинения в адрес Горовица выбили его из колеи. Почему?

Потому что он боится, что это может оказаться правдой.

– Мне известно, – сказала она, – что у союзников были сомнения. У руководителей Сопротивления тоже были сомнения.