Третий всадник мрака

– Да никак… Мысленно приказываю. Когда ты хочешь моргнуть – ты же не задумываешься, что нужно сократить мышцу или там послать нервный импульс. Просто моргаешь… Вот и я тоже."

"Евгеша лениво провел пальцем от пола к потолку, и весь снег и лед, что был на коленях Ирки и на полу, – внезапно взметнувшись в воздух, растаял, и капли воды выстроились цепочкой. Евгеша снова провел пальцем, и вода приняла форму восьмерки.

– Пуф! – сказал Мошкин, сжимая кулак.

Восьмерка съежилась, собралась в крошечную тучу и обрушилась дождем прямо в чашку Евгеши.

– Могу еще радугу сделать, снегопад, сосульки, ну и так далее… – похвастался он, отпивая из чашки.

– И давно у тебя этот дар? – спросила Ирка.

Задумавшись, Мошкин собрал кожу на лбу в складки.

– Ну не знаю… – протянул он. – Помню, когда я был маленький, мама все удивлялась, что меня никогда не мочит дождем. Хоть там ливень, а я всегда приду домой сухой… Мама хвалила меня, думала я под козырьком прячусь.

– А ты не прятался? – спросила Ирка.

Евгеша ностальгически пошевелил пальцами на ногах.

– Зачем? Я говорил дождю: «Дождик, не капай на меня!» Он и не капал. Я даже не удивлялся. Просто думал, что дружу с дождиком… Уже позже я научился вытворять все эти фокусы с паром, льдом, снегом, радугой. Признайся, ты удивлена, да?

Однако Ирке было уже не до изумления. Странное звериное томление охватило вдруг ее тело. Сладкий торт стал ей омерзителен. Захотелось мяса. Обоняние невероятно обострилось. Ирка знала теперь не только то, что в морозильнике у Мошкиных лежит курица, но даже и то, какая рыба находилась там полторы недели назад и что мама Мошкина, положившая ее туда, любит мыло с ароматом клубники. То, что она, Ирка, сидит на стуле, показалось ей вдруг нелепым и неудобным. Она испытала огромное желание опуститься на четвереньки и потереться спиной о ножку стола. Зевнуть, широко, до хруста челюстей, распахнув рот, а после потянуться, уперевшись ладонями в пол.

«Что со мной такое? Неужели волчица?» – подумала Ирка, с сосредоточенным интересом разглядывая Мошкина.

У нее вдруг мелькнула случайная, не имевшая, к счастью, последствий мысль, что Евгеша не только смешной, но и съедобный.

Голод вгрызался ей в желудок так, словно внутри был всесокрушающий винт мясорубки. Он стирал все чувства и заволакивал глаза красноватой пеленой. «Давай съедим кого-нибудь, а потом уже будем думать – хорошо это или дурно», – подсказывал он ей.

Отвлекая себя от навязчивых мыслей, Ирка опустила глаза. Руки вцепились в столешницу. Ей чудилось, что она различает на запястьях мельчайшие светлые волоски, которые приобретают все больше сходства со светлой шерстью. Сомнений не оставалось. Ее третья суть – суть белой волчицы – долго находившаяся в загоне, упорно прорывалась наружу.