Образ врага

– Ну, не так много он выпил, – подал голос Карл, – если считать на двоих да с хорошей закуской…

– Ему ни грамма нельзя.

– Можно, можно. – Юрий Владиславович энергично махнул рукой, покачнулся, не удержал равновесия, свалился, опрокинул табуретку, несильно стукнулся затылком о край холодильника.

Алиса кинулась к нему, попыталась поднять за плечи.

– Карл, вызови «Скорую»!

– Не надо никакой «Скорой». – Юрий Владиславович поднялся, кряхтя и потирая затылок. – Лисенок, будь человеком, водочку не выливай, поставь на место. Когда я еще такой водочки выпью? Слушай, Карлуша, ты мне не ответил: кто ты такой, чтобы всех судить?

– Папа! – Алиса подошла к нему, провела ладонью по колючей потной щеке. – Папочка, посмотри мне в глаза.

– Подожди, дочка. Мы говорим о важных вещах.

– Папа, ты соврал? Ты договорился с Коробцом, и он тоже соврал? Тебе не вшили ампулу?

– Коробец пытается лечить меня гипнозом. Мы решили подождать с ампулой. – Он громко икнул. – Водочку поставь на место, а?

– Не беспокойся, – усмехнулся Карл, – я сначала выяснил, можно ли твоему папе пить. Я помню, ты говорила, что собираешься вшить ему ампулу. Он мне сообщил под большим секретом, что никакой «торпеды» пока нет, и только тогда я поставил на стол водку.

– Умный парень, отличный парень твой Карл. Но порет полнейшую чушь. Прямо фашист какой-то! Твой прадед дрался с ними в Первую мировую, твой дед долбал их под Сталинградом, а я вот пью на брудершафт. Хенде хох, Карлуша! Лисенок, хватит, не дуйся. Сядь и выпей с нами.

Алиса молча поставила бутылку на стол и отправилась в свою комнату, звонить наркологу Коробцу.

– Ну, простите меня, – вздохнул Коробец, выслушав ее гневную тираду. – Я понимаю, получилось нехорошо. Я давно знаю Юру, надо смотреть правде в глаза. Он бы угробил себя, ему опасно вшивать ампулу. Мы сейчас пробуем гипноз…

– Анатолий Сергеевич, ну мне можно было сказать сразу? Я чуть с ума не сошла, когда увидела бутылку.

– Вы слишком остро реагируете. Так нельзя.

Положив трубку, она несколько минут сидела в странном, тупом оцепенении. На ее письменном столе в старой керамической вазе стояло семь больших чайных роз. Их тоже принес Карл. По-хозяйски зашел к ней в комнату, налил воду, поставил цветы. Неужели опять все сначала? Завтра позвонят из КГБ или перехватят ее на улице: «Ваши отношения с Майнхоффом восстановились? Замечательно. Продолжим сотрудничество»."

"Он появлялся и исчезал когда хотел. Она не ждала его. Но каждый раз со жгучим стыдом чувствовала, как замирает сердце. Она говорила: хватит, я не люблю тебя. Мы слишком разные люди. Она давно перестала спорить с ним, не повторяла, что расизм – это неприличная болезнь.

Ему все было смешно, и жизнь казалась чем-то вроде огромной уморительной хохмы.