Последний натиск на восток ч. 1 (СИ)

 — Кто же мог заставить северян торчать тут все лето, мой государь? И главное, зачем?

— Само! — простонал Дагоберт, которого озарила догадка. — Проклятая сволочь. Он боится, что я приду с армией в его земли. Проклятый трус!

— Ты так мудр, мой король, — негромко сказала она, обняв его сзади. — Я никогда бы не догадалась, ведь я всего лишь глупая женщина, которая любит тебя всей душой.

— Иди ко мне! — Дагоберт обнял ее, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. — Я не могу уйти отсюда, пока северяне здесь. Я накажу этого негодяя в следующем году. Клянусь святым Мартином и святым Дионисием! Он заплатит мне за это.

Милица проснулась на большой кровати с балдахином и вскочила в испуге, стараясь унять бешено бьющееся сердце. Где она? Что с ней? Где привычная землянка с глиняным очагом и закопченными стенами? Понемногу она приходила в себя. Такое случалось все реже и реже, и то, что казалось лишь сладким сном, каждый раз оказывалось правдой. Ее Само жив, и он повелитель множества земель и народов. Сначала она подумала, что он стал владыкой, но потом узнала, что владыки служат ему. Значит он теперь стал, как аварский каган? Почти что живое божество? Ее Само? У нее до сих пор не укладывалось все это в голове.

Негромкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Она никак не могла привыкнуть к порядкам в доме ее сына, и пока еще робела перед собственными служанками, которые были одеты так нарядно, как ей и не снилось раньше. Вот и сегодня, как и каждое утро, вошла одна из них и присела, щипнув пальцами подол платья.

— Княгиня, пожалуйте умываться. Ваше платье сейчас принесут. А потом его светлость вас на завтрак ждут.

Милица поднялась с кровати, надев на ночную рубашку из имперского шелка какой-то цветастый балахон, подпоясанный поясом. Слово-то какое дурацкое — пеньюар. Она его месяц запомнить не могла. Да и вообще язык сильно поменялся. Она то и дело переспрашивала значение тех или иных слов, безбожно краснея при этом. В комнату ворвалась внучка Умила, бросившись к ней на руки. Она была ранней пташкой.

— Бабуля! Сказку расскажешь? — потерлась она о щеку Милицы.

— Какую тебе? — спросила та, млея от внезапно нахлынувшего счастья. Она и представить не могла себе раньше, что будет держать на руках собственных внуков. — Я про урфинджусов твоих и воздушные корабли не знаю. Я про такое и не слышала никогда, внученька.

— Про батыра Ари-Бугу и лису-оборотня расскажи, — решительно сказала Умила, которая бабкин репертуар знала почти наизусть. Той частенько приходилось баюкать хозяйских детей в аварском кочевье, и сказок степняков она знала бесчисленное множество.

— На ночь тогда, ладно? — Милица аккуратно спустила ее на пол. — Отец завтракать ждет. Опаздывать нельзя.